Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев
— Сначала оно придёт в Пешавар. Там уже есть люди, которые ждут. Ожидают в январе. Потом его перевезут по частям — поездами, грузовиками. В Мумбаи, иншааллах, будет к февралю. Может, чуть позже. Главное — не торопиться. Если начнём разгружать в порту или на станции, то сразу привлечём внимание. Лучше возить маленькими партиями, через склады в разных местах.
Абдул Хаким молчал минуту.
— Хорошо. Я поговорю с теми, кому доверяю. Но место надо сначала посмотреть мне самому. И проверить, есть ли там задний выход, если вдруг придётся уходить быстро.
Рашид кивнул.
— Завтра утром я свободен. Встретимся здесь в восемь. Я покажу.
Они договорились о деталях. Абдул Хаким встал.
— Спасибо, бхай. Да защитит нас Аллах.
— И тебя, бхай. Передай Аише салам.
Абдул Хаким вышел на лестницу. Фатима сидела на ступеньке и разговаривала с двумя местными девочками. Они показывали друг другу браслеты и смеялись. Отец улыбнулся.
— Пойдём домой?
Девочка вскочила, взяла его за руку. Они спустились вниз. По пути Абдул Хаким купил у уличного торговца сахарные тростники. Фатима обожала их грызть. Она шла рядом, жуя сладкую мякоть, и рассказывала, как девочки звали её поиграть с ними завтра.
Обратно они ехали в рикше. Солнце клонилось к западу, окрашивая небо в розовый и золотой цвета. Город шумел: гудели автомобили, звенели велосипедные звонки, кричали торговцы. Абдул Хаким смотрел на улицы и думал о том, что говорил Рашид. Времена становились неспокойными. Люди хотели перемен, но путь к ним мог быть опасным.
Дома Аиша уже готовила ужин. Запах бирьяни плыл по двору. Юсуф проснулся и плакал. Абдул Хаким взял сына на руки и покачал.
— Всё хорошо? — спросила жена.
— Всё хорошо, — ответил он. — Купил рыбу. Завтра пожарю.
Они сели ужинать на веранде. Дети рассказывали, как прошёл день. Фатима взахлёб описывала рынок, куклу, девочек в переулке. Абдул Хаким слушал, улыбался, но мысли его были далеко.
Ночь пришла тихо. Море шумело за домом. Абдул Хаким вышел во двор, посмотрел на звёзды. Он молился, прося мудрости и защиты для семьи, для друзей, для всех, кто ждал лучшего будущего.
Иншааллах, подумал он. Всё будет по воле Аллаха.
* * *
23 декабря 1937 года.
Утро пришло с первыми лучами, которые пробивались сквозь тонкую дымку над заливом. Абдул Хаким проснулся в половине шестого. Он лежал несколько минут, слушая, как дышит дом: ровное дыхание Аиши рядом, лёгкий посвист Юсуфа во сне, шорох циновки под ногами Фатимы, которая уже начала вставать.
Он встал бесшумно, вышел во двор, плеснул холодной воды из кувшина на лицо и руки. Потом вернулся в комнату, надел вчерашнюю чистую курту, повязал пояс потуже. Аиша открыла глаза.
— Опять так рано, — сказала она тихо.
— Нужно съездить в город. Вернусь к обеду.
Она только кивнула и повернулась к стене, подтянув одеяло к подбородку.
Фатима уже сидела на корточках у двери, держа в руках вчерашнюю деревянную куклу.
— Абба, я с тобой? — спросила она сразу, едва он появился в проёме.
Абдул Хаким присел перед ней на корточки.
— Сегодня нельзя, дочка. Место, куда я поеду, не для детей. Там пыльно, тесно и много незнакомых людей. Завтра, может быть, снова сходим вместе на рынок. Обещаю, я ещё буду брать тебя с собой не раз.
Девочка опустила голову. Кукла в её руках качнулась.
— Я буду вести себя тихо. Очень-очень.
— Знаю, что будешь. Но всё равно нельзя. Останешься с мамой и братом, поможешь им с Юсуфом. А когда вернусь, принесу тебе манго. Самое большое, какое найду.
Фатима посмотрела на него снизу вверх, долго, потом коротко кивнула и прижалась к его груди. Он обнял её одной рукой, поцеловал в макушку и поднялся.
В семь часов он уже выкатывал велосипед из-под навеса. Улица была почти пустой — только несколько ранних уборщиков мели пыль метлами из пальмовых листьев да молочник гнал двух коров к чьему-то двору. Абдул Хаким крутил педали ровно, не торопясь, но и не задерживаясь. От Виле-Парле до места встречи было около сорока минут спокойной езды.
Ровно в восемь он увидел Рашид Ахмада у той же деревянной лестницы в переулке. Рашид стоял, опираясь спиной о стену, и жевал бетель. Увидев Абдула, он выплюнул красную слюну в сторону, вытер рот тыльной стороной ладони и пошёл навстречу.
— Салам алейкум, бхай.
— Ва алейкум ассалам. Готов?
— Да. Пойдём пешком. Отсюда недалеко, минут двадцать пять. Велосипеды лучше оставить — там узко.
Они двинулись по лабиринту переулков. Люди начинали открывать ставни, кто-то выплёскивал воду, кто-то разводил огонь под чугунной сковородой. Дети уже бегали и играли, но пока лениво, не так активно, как к полудню.
Рашид шёл молча. Только один раз, когда они пересекали узкий мостик над вонючей канавой, он сказал:
— Хозяин склада вчера опять спрашивал, не передумал ли я. Я сказал, что нет. Он хочет десять рупий вперёд за январь.
— Я дам денег, — ответил Абдул Хаким. — Главное, чтобы место подходило.
Они свернули за последним рядом чавлов, прошли мимо заброшенного колодца, обнесённого низкой кирпичной стеной, и вышли к старой фабрике. Когда-то здесь крутились веретёна, гудели машины, а теперь остались только голые стены из красного кирпича, разбитые окна и ржавые железные ворота, которые держались на одной петле.
Рашид толкнул ворота. Они скрипнули, но поддались.
Внутри двор зарос сорной травой по пояс. Посреди двора стояла длинная постройка без крыши с одной стороны — бывший склад хлопка. Дверь была деревянная, но крепкая, с тяжёлым висячим замком. Рашид достал ключ, открыл.
— Заходи.
Внутри пахло пылью и старым растительным волокном. Пол земляной, плотно утрамбованный. По стенам тянулись деревянные стеллажи, часть досок прогнила, часть ещё держалась. В дальнем углу была широкая двустворчатая дверь, которая, судя по всему, выходила на другую улицу.
Абдул Хаким прошёл вдоль стен, постучал ногой по земле в нескольких местах — плотная, без пустот. Подошёл к задней двери, толкнул — она открылась с лёгким скрипом. За ней действительно была узкая улочка, упиравшаяся в тупик между двумя домами. Оттуда можно было выйти на более широкую дорогу, которая вела к Парелю.
— Задний выход есть, — сказал он. — Это хорошо.
— Ещё лучше то, что сюда почти никто не ходит, — добавил Рашид. — Фабрику считают проклятой. Говорят, в двадцать девятом
