Блюдо, которое подали холодным - Сергей Линник
Отделившись от команды выздоравливающих, которых послали на очередное ответственное задание, Матвей подошел к Сидору и, неожиданно для последнего, поклонился в пояс.
— Спасибо, батьку, за спасение! — торжественно заявил он с густым украинским акцентом, ничуть не смутившись своему деянию.
— О чем ты хоть? — удивился Сидор. — Помог, и слава Богу, ничего такого.
— Я хоть и слаб был, а помню всё, — упорствовал Матвей. — Доктор ясно сказал — другие лекари похоронили бы меня и ты так сделал, чтобы это не случилось. Так что за мной долг неокупный. Не для красного словца говорю, не подумай! — будто увидев признаки сомнения, заявил он. — В любое время располагай мной как хочешь, в том моё слово!
Сидора эта клятва немного обескуражила. Только что человек передал свою судьбу в его руки. Странное приобретение, что и говорить.
— За благодарность, конечно, спасибо, — медленно произнес он, лихорадочно думая, что с этим делать. — Но давай подождем хотя бы до конца войны, а то ни ты, ни я пока не вольны, — тут он улыбнулся придуманной отсрочке.
— Хорошо, — уже совсем не торжественно согласился Матвей, даже руки в карманы засунул, вытащил кисет с чем-то, идущим в этих местах вместо табака, и принялся сворачивать аккуратную и тонкую самокрутку, ловко, почти как артист, подхватывая края кусочка вырванной в красном уголке газетной страницы. — Живу я под Херсоном, адрес оставлю, — и, склеив слюной самокрутку, раскурил ее от самодельной зажигалки.
— Так и быть, — кивнул Сидор. — Встретимся после войны. А ты что делать умеешь? — вдруг спохватившись, решил уточнить он. Мало ли на что сгодится такой ценный кадр.
— Руками — всё, — без всякого хвастовства, солидно, по-крестьянски тяжеловесно, сказал, как припечатал, Матвей. — Хоть по железу, хоть по дереву, а хоть и по стройке — везде сгожусь.
— Недуйвитер, что стоишь? Давай, догоняй! — позвал кто-то из выздоравливающих, наверное, старший команды.
— Не видишь, с человеком разговариваю? — крикнул в ответ Матвей и, повернувшись к Сидору, смущенно объяснил очевидное: — Это я Недуйвитер, смешная фамилия, от казаков досталась. Ладно, пойду я тогда, — и, замявшись, протянул руку.
Встреча его обескуражила. Не ждал он такого. Вообще ничего не хотел получить в награду за помощь, но и отказываться не стоит. А помощник пригодится, особенно такой... бесхитростный, что ли.
***
Листик с адресом убывшего в свою часть Матвея он сохранил, аккуратным ученическим почерком переписав в свою книжечку. Записей там было не очень много — в его жизни и так случилось мало тех, о ком стоило бы помнить, а еще меньше тех, кого можно записывать на память.
Один только раз за всю войну он побывал в Москве, не сам, с доктором. До верхов дошла бумага о бравом военвраче, который одной рукой под пулями спасал комполка посредством операции, а другой — отстреливался от врагов. Подвиг, больше похожий на сказки про казака Козьму Крючкова, уничтожавшего по десятку немцев одним только молодецким посвистом в Великую войну, сочли достойным награды. Гляуберзонас, внешне вовсе не походивший на знаменитого донца, отправился в Первопрестольную, чтобы поручкаться с самим Михал Иванычем Калининым и получить «Знамя», орден для врача редкий. И пока Иохель ходил по Кремлю, Сидор, предварительно позвонив, отправился по известному адресу.
Там вроде и не изменилось ничего, квартира стояла снимком времени, на который внешние воздействия не повлияли. Вот только люди... Исаак Гершелевич оказался вовсе не вечным и покинул этот мир всего год назад, достигнув вызывающего искреннее почтение возраста девяноста трех лет и сохранив при этом ясный ум и непреклонную волю. Юноша Борис, ставший вполне зрелым мужчиной, отправился на фронт и погиб где-то в Сталинграде летом сорок второго. Всё это ему скупо поведал другой Борис, только Михайлович, за прошедшие годы стремительно двинувшийся в старость и сменивший рыжий цвет усов на седой, но продолжающий внушать благоговейный ужас одним только своим присутствием.
И еще владыка Антоний умер в оккупированном Киеве в том же сорок втором. Подробностей не было. При упоминании украинской столицы Борис Михайлович выказал несвойственные ему чувства, тяжело вздохнув. В ответ на невысказанный вопрос он от себя добавил, что семью его двоюродной сестры, всех поголовно, включая стариков и годовалую внучку, расстреляли в Бабьем Яре.
Об интересующем Сидора лице было только сообщение, что тот занимает чрезвычайно важный пост в Узбекистане, круглосуточно окружен охраной и подступиться к нему нет никакой возможности. «Ты только живи, — подумал Сидор, — а уж я всё равно найду способ подобраться, пусть только кончится эта проклятая война». Впрочем, вслух ничего не произнес, дал распоряжение продолжить слежку, и отбыл в Сандуны, которые снились ему последние два года так часто, что пройти мимо было никак нельзя.
В баню стояла огромная очередь, наверное, сотни полторы. И вовсе не за массажем или обедом в специальном кабинете. Оказалось, что это одно из немногих мест с горячей водой и электричеством. Стоять, конечно, не хотелось, к тому же Сидор знал, что входов здесь гораздо больше одного, причем некоторые из них не очень хорошо знакомы широким народным массам. Так что помыться и попариться, да что там, и поплавать в мраморном бассейне с последующим массажем, хоть и не китайским, а, скорее, корейским, получилось. Теперь можно было спокойнее ждать конца войны.
***
Живых маршалов Сидору доводилось видеть и раньше. Если считать будущих, то троих. Берию в молодости, если он маршал, Тухачевского в тридцать шестом, и Ворошилова году в тридцать девятом. Ничего выдающегося в смысле отличия от других людей он не наблюдал. Ели они то же самое, и отходы от них имели точно такой же запах, как и у остальных, не только военных, но и гражданских.
Этот, получается, четвертый. Справедливости ради стоит сказать, что увидеть военачальника он и не стремился. Усвоенное еще в молодости правило, что возле большого начальства можно ждать только больших неприятностей, он помнил всегда.
Но тут всё случилось неожиданно, как дождь или ветер. Те тоже не спрашивают разрешения и приходят когда им вздумается. Сначала подъехала эмка, из которой вылезли хмурые люди, пожелавшие увидеть доктора Граберакактотам. Поправлять их Сидор, на свою голову попавшийся им первым, не
