Маньчжурский гамбит. Том 2 - Павел Барчук

— Трогай в город, любезный. На Артиллерийскую, — скомандовал я.

— Слушаюсь! — извозчик кивнул, повозка тронулась с места.

Мы покатили по заснеженной, ухабистой дороге. Я молча смотрел на проплывающие мимо сугробы, на редкие кривые фанзы, из труб которых валил едкий угольный дым, на бесконечные белые пустыри. В голове непрерывно просчитывал варианты предстоящего разговора. Соломон — тертый калач, старый харбинский пройдоха. Думаю, хитрый антиквар оперативно навел справки. Принял решение. А значит, впереди маячит серьезный торг.

— Послушай, уважаемый, — нарушил я тишину, обращаясь к вознице — А как тебе удаётся так вовремя нас поджидать? Вчера в миг сыскался, сегодня вот тоже торчишь у ворот, будто по расписанию. Место-то у нас глухое, рабочая окраина, чужие экипажи тут отродясь не ездят.

Мужик обернулся, блеснув глазами из-под надвинутой шапки.

— А я, ваше сиятельство, недалече от ваших ворот уже два дня постоянно околачиваюсь. Вашего человека, усатого такого, громадного, приметил. Сказал ему, мол, ежели каждый день выезды планируете — готов служить верой и правдой. Мне тут, почитай, больше всех выгодно крутиться. Живу рядом, в паре кварталов.

Я задумчиво кивнул. Логика в его словах присутствовала.

Михаил чуть наклонил голову и тихо произнес:

— Весьма предприимчивый человек. Я приметил его еще в день нашего переезда. Стоял в стороне, внимательно наблюдал, как мы разгружаем телеги. Говорит, раньше тут извозчикам ловить нечего было, сплошная глухомань. А раз заехали новые люди, да еще с вооруженной охраной — значит, закипит жизнь, пойдет стабильный заработок. Правильно мыслит, коммерческой жилкой не обделен.

Я снова перевёл взгляд на возницу. Он правил гнедой лошадью спокойно, без суеты. Вид у мужика отнюдь не каторжный, не опустившийся, а какой-то… основательный. Руки крепкие, держат вожжи уверенно, лицо хотя и обветренное, изрезанное глубокими морщинами, но с аккуратно стриженной русой бородой. Пролетка не скрипит, колеса смазаны, сбруя целая.

— Эй, уважаемый, — окликнул я его. — Как звать-то тебя?

Извозчик вполоборота повернул голову.

— Еремей, ваше сиятельство. Еремей Кузьмич.

— Сам откуда родом, Еремей Кузьмич? Давно в Харбине корни пустил?

— Из Твери я, матушки. Третий год пошел, как в Маньчжурии обитаю, ваше сиятельство. Думал счастье тут найти.

— И все три года извозом промышляешь?

— Да куда там, ваше сиятельство… — он горько усмехнулся в бороду. — Сперва лавку держал на Пристани, бакалейную. Думал, разверну дело, купцом стану. А потом… — мужик безнадежно махнул рукой в толстой варежке. — Разорился в пух и прах. Дела не пошли. Пришлось лавку прикрыть. Раздал долги. На жалкие остатки пролётку с лошадью купил, рассчитывал — извозом прокормлюсь, копейку честную собью. А местные ломовые да лихачи… — он замолчал, подбирая слова. — Не дают работать, ироды. Гонят отовсюду. На той неделе и вовсе бока намяли у вокзала.

— Позволь полюбопытствовать, за что именно намяли?

— А за то, что чужак на их рыбном месте, ваше сиятельство, — ответил Еремей, глядя вперед на дорогу. — Своя община у них там. В Харбине везде круговая порука, кунаки да сватья. Все хлебные точки давно поделены. Без защиты нынче нигде покою нет. Чуть сунешься — сразу в зубы.

Я хмыкнул про себя. Знакомая песня. Ничего в этом мире не меняется. Что Харбин двадцатого года, что площадь трех вокзалов в Москве девяносто пятого. Приехал бомбить на чужую территорию без «крыши» — получи монтировкой по ребрам и проколотые шины.

— И что ж ты у нашей лесопилки околачиваешься? — поинтересовался я. — Надеялся, тут жирный кусок отломится?

— А я, ваше сиятельство, — Еремей обернулся, в глазах его мелькнула отчаянная, почти собачья надежда, — к вам присмотреться хотел. Город полнится слухами. Говорят, князь Арсеньев людей под свое крыло собирает, серьезное хозяйство поднимает. Вот и решил — может, пригожусь? Ежели позволите — вашим личным извозчиком стану! Никуда больше не уеду, только по вашим поручениям мотаться готов. Днем и ночью, в любую погоду. И плату попрошу самую скромную, только б лошадь овсом прокормить да самому с голоду не издохнуть!

— Человек, потерявший всё, но сохранивший лицо и достоинство, заслуживает шанса, — тихо произнес князь, — К тому же, собственный экипаж вам крайне необходим. А этот малый производит впечатление надежного работника. Лошадь ухоженная, значит, скотину бережет.

— Ну а семья? Жена, детишки? — уточнил я у Еремея.

— Да нет у меня никого на белом свете. Вдовый я. А дети… — он тяжело вздохнул. — Да не народились детки. Господь не дал. Не успели мы… Забрала холера супружницу еще в Твери.

Я не стал дальше лезть в душу с расспросами. Видно — мужику и без того тошно. Мозг быстро просчитал варианты. Свой, прикормленный транспорт всегда под рукой — огромный плюс. Пусть работает. Только нужно шепнуть Корфу и Осееву, чтобы «безопасники» пару недель негласно попасли этого Еремея. Вдруг подосланный казачок? Доверяй, но проверяй.

— Еремей, — негромко произнес я после долгой паузы. — Считай, должность ты получил. Принят на испытательный срок. Я тоже хочу к тебе внимательно присмотреться. Не подведешь — сработаемся.

— Благодарствую, ваше сиятельство! — извозчик прямо засиял. — Век не забуду вашей милости! Служить буду как собака верная!

Дальше катили в полном молчании. Город постепенно просыпался, стряхивая остатки ночного оцепенения. Кривые маньчжурские улочки сменялись широкими мощеными проспектами. Появились вывески на русском, английском и китайском языках.

Наконец свернули на знакомую Артиллерийскую улицу. Мы с Михаилом выбрались из пролетки, Еремею велели ждать.

Внутри ссудной лавки Соломона как всегда царил уютный полумрак. За конторкой никого не наблюдалось. Я уже открыл рот, чтобы громко позвать хозяина, но в этот момент из темной глубины лавки послышалось шарканье. Тяжелая бархатная портьера отодвинулась, перед нами появился сам хозяин.

— Князь! — старый еврей расплылся в широчайшей, радушной улыбке, потирая сухие руки. — Ждал, ждал, все глаза на дверь проглядел! Проходите! Проходите в тепло. Смотрю, с вами снова вежливый молодой человек пожаловал. Ой вей… Если бы моя Рахиль была грузинкой, непременно был бы рад такому зятю.

Соломон провёл нас в свой кабинет.

— Рахиль! — громко позвал Блаун, — Выйди в зал. Твой старый, больной отец будет вести важные разговоры с князем. — Соломон хитро улыбнулся, посмотрел на меня, — Беседа у нас, Павел Александрович, сами понимаете, не для чужих ушей. Стены в Харбине имеют дурную привычку слушать, а потом дорого продавать услышанное. Рахиль встретит посетителей и займет их, если что.

Он тяжело опустился в кресло, принялся разливать по изящным фарфоровым чашкам крепчайший, черный чай. Судя по всему, Соломон к нашему приезду готовился.

— Ну-с, — начал я, придвигая к себе чашку. — Что скажете, Соломон Маркович? Подумали над моей вчерашней просьбой? Созрели профинансировать начинающего коммерсанта? Сколько процентов годовых