Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
В кабинет желтеньким солнечным лучиком заглянула Настенька, ойкнула, тут же убралась. Ее папенька догадывался, кого она надеялась тут застать… Ох, как же все кривобоко в этой истории! А в приемной Заня так хрустел спелым яблочком, что слышалось даже здесь, за упорядоченным казенным столом да в трескучей компании. И запах вроде доносился…
– Хорошо же. Давайте разбираться по пунктам. – Поверенный ехидно прищурился, сделавшись похожим на ящерицу: полуденный свет выбелил его лицо еще сильнее, на нездоровой коже проступили мелкие и частые морщины, вяло обозначенный нос совсем провалился под тяжестью пенсне.
Начался подробный пересказ всех известных событий, не остались в стороне ни жемчужная подвеска, ни аркан, ни странный вопрос Флоренция Листратова касательно беременности упокоившейся, ни последовавшее за ним открытие. Все замешалось в густое, напичканное изюмом и орехами тесто для кулича. Но из этой сдобы выпекалось вовсе не съедобное – образ преступившего законы Божьи и человеческие Антона Елизарова.
На улице раздавались голоса, среди крестьянских невнятностей выделялись два уверенных баритона без всполошенных простонародных интонаций. Кирилл Потапыч подошел к окну, отодвинул занавеску. Перед крыльцом покуривал Георгий Ферапонтыч Кортнев, напротив него мялся Игнат Иваныч Митрошин. Первый имел вид предерзкий, на нем подбоченилась неизменная феска, затылок под ней отливал синевой, равно как и выбритые без старания щеки. Второй явно скучал, пыжился спрятать под мятую суконную шляпу солому на голове, расстегивал и заново застегивал пуговицы, не находя применения рукам.
Раз притащились к земской управе, то явно не без дела. А дело нынче одно – Колюга и Елизаров. Эти же двое – вечные приятели и первой, и второго. Значит, визит не пустопорожний. А какой тогда?
Шуляпин отвлекся от бормотания поверенного и прислушался к словам Кортнева. Тот поносил власть. Митрошин позевывал и меж зевками беспредметно кивал, дескать, ничего нового.
– Все прогнило, не только бжж… бжж… бжж… но и бжж… бжж… Кругом одна безответственность и разгильдяйство. Посмотрите хоть на… бжж… бжж… бжж… Кроме того, мой конфидент отписывает, что в Петербурге недовольства множатся, мы же здесь спим вприглядку, как нетопыри летним днем.
– Разве ж спим? Вона какие дела… бжж… бжж…
– И то… Бжж… А все-таки бжж… бжж…
Кириллу Потапычу стало любопытно, захотелось спрятаться за портьерку и растопырить уши, а главное – заткнуть невозможного многоречивого сутяжника. Между тем разговор Кортнева с Митрошиным перескочил на Алевтину. Они болтали о ней, будто рядом никого, будто это не двор земской управы – средоточие законности и правопорядка, а некий притон, из коего похитили и умертвили гулящую девку.
– Кабы Антон Семеныч не наследник породы, давно бы уж законопатили – и адью. – Георгий Ферапонтыч ронял фразы брезгливо и с некоторым цоканьем, словно подгоняя лошадь.
– Тут такой казус: мнится, что Антон-то и не виновен.
– Брось! Или тебе приспичило жениться на Александре Семенне?
– Не конфузь меня, Георгий. – Испуганный Игнат вскрикнул, поэтому удалось расслышать каждое словечко, впрочем неважное.
– Полноте, в чем же конфуз? Такая обольстительная барышня! Я бы и сам с превеликим желанием однако… бжж… бжж…
– Вот как? Разве… бжж… бжж…
– И тем не менее мечту лелею, так что изволь глядеть на меня как на соперника и не иначе. – Кортнев расхохотался так заразительно, что даже подслушивающий капитан-исправник против воли улыбнулся.
Кирилл Потапыч отошел от окна, повинуясь призыву ящерообразного. Дворовые реплики привлекали его гораздо сильнее, нежели крючкоязыкости в комнате.
– И тем не менее необходимо установить, что аркан не был принесен извне, а находился тут же и принадлежал хозяевам брички, то есть господам Елизаровым. Иначе все ваши умозаключения грозят обвалиться, осмелюсь предупредить. – Поверенный деловито похрустел пальцами, Алихан задрал голову и хранил гордое молчание.
– Да что ж устанавливать-то, тьфу-ты ну-ты! Спросите вот у господина Алихана, чей тот аркан. А? Как?
– И чей же? – сутяжник недовольно повернулся к Алихану.
– Не знаю, – отрезал тот.
– Как это? Проживаете в усадьбе и не знаете? Что вы голову-то мне морочить изволите, сударь мой!
Шуляпин гневался понарошку, он вообще придавал мало значения Алихану и его глупым отговоркам. Сейчас важным представлялось выяснить, Антон причастен или все же Флоренций. В последнее верить не хотелось, но откуда же жемчужина и с чего такая его прозорливость касательно беременности? А ведь Настенька не на шутку влюблена в этого златовласого прохиндея, будь он неладен.
В это время к двум ранешним голосам во дворе присоединился третий. Кирилл Потапыч не выдержал и снова метнулся к окну. Теперь рядом с Кортневым и Митрошиным возвышался каланчой длинный Пляс, но совершенно не удавалось разобрать слов. Что ж, придется опять нырять в словоблудия поверенного. Правда, чем запальчивее тот нападал, тем меньше казался непричастным к преступлению нанявший этого ящера Алихан.
* * *
Все субботнее утро Флоренций пытался убедить свой организм, что тот окончательно и бесповоротно здоров. Наконец молодое тело поддалось на уговоры и взбодрилось, позволило нарядить себя в свежую рубаху и панталоны.
За завтраком показалось, что погоды изволили урезонить свое буйство и угостить пейзан настоящим летом, тем не менее оделся он с чрезмерностью, так что даже зрительно несколько потолстел. Отмытые дождями небеса источали не лучи, но настоящий мед – золотистый, густой, полный сладости и обещаний. Лазурь гляделась драгоценной бирюзой, напоенная досыта листва – крепким малахитовым замком за крепостными стенами кустарников. Река блестела и рыкливо артачилась, сопротивлялась усмирявшим ее берегам, иногда воруя у них камни, но не насыщаясь ими. Мир праздновал свежеиспеченный день как новую безгорестную жизнь, и самому Флоренцию тоже хотелось радужных вестей, гуляний, песен, цветочных венков на девичьих косах, хмельного и мясного – одним словом, как любила говаривать Зизи, всего, что ни на есть сорвиголового. Однако впереди его ждало непростое объяснение, а тело еще ломила хворь, так что прелестное настроение только погостило в душе, но не осталось там жить надолго.
В не освободившуюся до конца от соплей и дурной лихорадной крови голову с новой силой хлынули решительность купно с поспешностью, и ваятель, отметя все резоны опекунши, велел седлать любимую Снежить.
В дороге утреннюю феерию сменила пасмурная предгрозовая хмарь. На горизонте вспыхивали еще неслышные, театральные зигзаги. Ваятель смотрел на потемневший, ставший объемнее и глубже мир, на перелесок, расчерченный тропинками на ровные дольки как по линеечке, на холмистую гряду, похожую на спящую красавицу с волосами-елями, спускавшимися по пологим склонам-плечам. Мир природы величественен и кроток, глупые люди не сумели создать ничего, что встало бы с ней в один ряд.
Он подъехал к земской управе, когда Пляс, Кортнев
