Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
Все гладко, сиречь безупречно. Совершеннейший, надо признать, план родился тем утром в его голове, да ведь он и прежде знал, что не соломой она набита. Еще раз поступиться заветами, зато уж там торная дорога его мечте, всем его благим помыслам. И Россия-матушка будет его прославлять вовеки, и семейная жизнь задастся, и принятый на душу грех покроется чужим безвинным и безвинно же упокоившимся телом. Все складывается в его пользу, бесспорно, кроме одного: апостольника после уж не отчистить.
* * *
На древнем гербе города Трубчевска, который местные называли по-привычному Трубежем, а пришлые Трубецким – в честь владетельных князей, – на гербе сего городка премило восседали три натурального цвета дули. К слову, весьма аппетитные. Это понизу. Поверху же герб орловский – величественная птица верхом на башенке белокаменной крепостной стены, а на голове корона с крестом. Про верхнее неинтересно, а вот дули, сиречь груши, здесь и в самом деле урождались пресладкие и с завидной регулярностью. Садоводство вообще приживалось в краю отменно, только прибыли с него грошовые. Еще ничего бы яблоки, которые можно до весны сохранять в погребе, а то ведь дули портились самым отвратительным образом, и в варенье не годились, и в пастилу. Только лопать их с утра до вечера, да тем не насытиться. Вдобавок к тому поспевали дружно по осени – нет чтобы в угоду человекам дарить плодами от раннего лета до снегов.
Капитан-исправник Кирилл Потапыч Шуляпин очень любил лето с его малиной, ежевикой и особенно яблоками, а осень и груши не любил совсем. Он считал яблоко самым чудесным изобретением природы. За считаные дни душистый цветок завязывается в крошечный плод, через две-три недели становится уже крошкой-яблочком, поспевает румяной улыбкой, дразнит. Еще чуть-чуть – прогибаются ветки, раздувают щедростью бока. И вот готово наливное, сочное, кисло-сладкое. Лишь бы град не ударил и не побило ураганом.
В замечательное летнее время положено старательствовать в саду или нежиться за чаем после баньки, а разбирать всякие коварства и тем паче лиходейства вовсе не положено – на то есть поздняя осень, зима и ранняя весна, когда на улицу хоть носа не кажи. Вот это время для многодумствований, а лето – оно чисто для удовольствий. Яблочный исправник ведал, что преступления совершаются не по сезону, а по всяким разным обстоятельствам, но больно огорчался, когда трудные, запутанные дела нападали в черед садовых хлопот. Тем более громкие насильственные убийства, когда жертва – нежная, пробуждающая жалость барышня, а обвиняемый – единственный наследник хорошей усадьбы с конным заводом и даже удивительной собственной породой. К такому компоту непременно слетаются губернские чины, еще газетчики, соседи-помещики, судьи-прокуроры, и начинается такой тара-рам, что яблоки опадут или перезреют. Именно этим и было чревато дело Алевтины Васильны Колюги, оттого Кирилл Потапыч погрузился в невеселые думы и даже не отвечал на назойливости своей Настеньки.
В субботу земскую управу осаждали не хуже, нежели в любой будний день. Сначала корсаковские дуболомы проворонили свою лошадь – кто-то умыкнул ее под шумок – и дай Бог, чтобы не волки задрали. Разбирательства с ними тянулись, что лапша на кухне у доброй стряпухи – длинные, без комков, ни единой зацепочки, только суровая тупая бессмысленность. Кирилл Потапыч прогнал просителей, обругавши, но следом заявилась бабка Пескариха, и он тут же забоялся, как бы та не лишилась на проклятом мостке какой-нибудь старушечьей безделицы и не пришла требовать с него доискаться и вернуть на место, на ее дряблую, изгрызенную пятнистой чернотой шею. Однако бабка порадовала: приковыляла не по колдовским суетам, а с одними лишь доносами, правда со множественными. Ей перешла дорогу соседская невестка – молодая беспутная коза, кою Пескариха каждый божий день учила через забор. Кроме нее, кортневская холопка: та зажилила взятое на денек сито. И еще подружка ее собственная с допотопных времен – эта не угодила тем, что по сей день не овдовела и отказывалась признавать Пескарихино старшинство. Совокупно со всеми ними приводили в раздражение поляки – тем, что нерусские. Впрочем, и русские тоже не удовлетворяли. Шуляпин еле-еле отделался от нее и понял, что утомлен сверх всякой допустимости и без чаю просто не досидит до обеда. Он осторожно, бочком-бочком, покинул казенную часть и переместился в домашнюю, где тут же был схвачен в объятия неусыпной Еленой Мартемьянной. Эта любезная его родственница все не угомонилась по поводу своих жемчугов.
– Ну что, дорогой зятюшка? – возопила она. – Мне навек, что ли, проститься с любимейшими из сокровищ? Вот как вы удружили сродственнице!
Кирилл Потапыч кинулся назад, в присутствие, пролетел его наскрозь, выскочил на двор и там едва не сбил с ног павлина в пестром иноземном халате.
– Прошу простить. – Алихан отвесил светский поклон.
– Это я… я прошу простить. Вы ко мне?
– Конечно.
За Алиханом следовал еще один сударь, которого Шуляпин прекрасно знал и – что уж там! – ненавидел. Сутулый господин в сером, с меловым лицом и презрительным взглядом служил в конторе присяжных поверенных – самой чванливой на всю губернию. А прибывший по требованию степняка бледнолицый сутяжник считался пресамым дорогим изо всех тамошних. Приезд подобного персонажа, как правило, означал многие тягомотности.
Визитеры прошли в кабинет, без приглашения расположились, потребовали чаю таким тоном, словно сидели в харчевне.
– Я намерен обелить моего родственника, – предупредил Алихан. – И предупрежу: отступать не в привычках моего народа.
– Я так и понял, сударь мой, – обреченно кивнул Кирилл Потапыч.
– Что же до меня, в свою очередь имею удовольствие наблюдать, что вопрос преднамеренного убийства остается открытым, – приступил поверенный, открывая папочку с чистыми пока листами.
Из кармана его сюртука была извлечена крошечная чернильница с серебряной крышкой, отменно заточенные перья в картонном чехле, нарукавники и даже холщовый мешочек с песком. Все носил с собой!
– Господин прокурор разберется, умышленное зло или непредвиденный случай, – вяло отмахнулся Шуляпин, заранее предвидя обреченность собственного обеда, а то и всей субботы.
– За неимением доказательств вы упекли в каземат первого попавшегося, господин капитан-исправник. Бричка, лошади – сие еще не доказательства.
– Ага. Пусть господин Елизаров изволит объяснить все обстоятельства того рокового дня, и я уверен, что суд его помилует за невиновностью. А коли не так, то пусть нанявший вас господин пояснит, где он изволил пребывать в момент убийства и позднее. Он же отчего-то скрытничает. Ежели не тот, то непременно этот – более никто не мог воспользоваться упряжкой из заусольской усадьбы. Так что даже не уговаривайте, сударь мой.
Теперь пришла очередь Алихану хмуриться.
– Я только исполняю свой
