Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
…И вот теперь она прислала весточку как условлено: голубицу с ярко-алой лентой на шейке. Где она держала это чудо, он ни разу не спросил и нигде не замечал: ни в дому ее, ни просто в лесу при ней по дельным их свиданиям. Но это ладно.
Он отправился куда обычно тем самым субботним утром после проливня, когда мокрые псы вылезали из подворотен отряхнуться и размять простуженные косточки. Она встретила его сведенными бровами.
– Беда! Тебе нужда спасаться, убираться восвояси.
– Что? – Он не уразумел – думал, послышалось.
– Тот ваятель, Листратов, он все прознал, раскусил, как орешек земляной.
– Неправда. Не может того быть.
– Аще как может. Вечор с ним свиделась, он мне самолично доложил.
– С чего бы ему тебе докладывать?
– Не твоего ума дело! – Она притопнула легонькой ножкой по траве, обрызгав его не просохшим с ночи дождем.
– Имя мое назвал, что ли? – Он еще упорствовал, не верил, хотя уже поверил в тот самый миг, как она назвала Листратова. Потому как кто окрест самый умник?
– Да нет же, не нарекал, но точно ведает про тебя. Он у мастера был, тот продал.
– Брешешь. Тому нет резону продавать, у него у самого руки нечисты.
– А вот продал. Иначе бы ваятель не молвил.
– А что ж ты не переубедила там же, тогда же? – Он хмуро посмотрел поверх ее макушки – в той стороне как раз забренчала бубенцами тройка, косцы вышли гурьбой на луг, солнышко высвободилось из пелен и так тепло, так по-доброму раззолотило округу.
Никуда не хотелось бежать и прятаться, хотелось радоваться этому чудному миру, обнимать его распростертыми руками, скакать галопом, нырять с обрыва, валяться в сенных стогах, хотелось посвататься к Александре Семенне и получить согласие, хотелось построить замечательную штукенцию – стеклянный завод, а при нем фратернию с самыми добродетельными и справедливыми законами, коим все позавидуют и возжелают перенять. М-да, несвоевременное открытие принесла она ему…
– Кабы так легко…
– Отчего же не полонила? С твоим-то умением! Да после бы и поквиталась?
Она на это ничего не молвила, только глаза… Не понравилось ему, что разглядел в глазах ее.
– Ты уж рассуди сам, я же покамест удалюсь подале, – махнула она рукой. – К тетке своей подамся. Звала. Немощная.
– Как знаешь. – Он вяло кивнул, подождал, пока она отвернется и отойдет, рассеется в чаще.
М-да, беда студеная подкралась близехонько, зацепила ручищей, волочит за собой изо всей мочи. Нет спасения… Мастеру не можно, никак не можно продавать его самого, понеже то подельник и никто иной. Как же вышло-то? Как оплошал сей дурень? Все погибло, вся мечта стеклянная разбилась, фратерния загноилась в самой утробе материнской, и не вылезти ей живу на божий свет. Нет спасения… Или есть? Что, если Листратова молчать заставить? Можно ведь учинить с ним торг, дескать, я тебе доложу, кто лишил жизни Алевтину, ты же не пискни обо мне и моих нечестивых делах? Поведется ли? Авось поведется, потому как Елизаровы ему ближе некуда. Тут можно и двух зайцев убить: намедни Александра Семенна обещала отдать руку вызволителю ее брата, непутевого Антошки. Вот какая – жертвенная, непримиримая, безоглядная в праведности своей, легко и с чистыми помыслами бросила собственную судьбу под конские копыта, лишь бы спасти родного человека. Вот у кого апостольник на очаровательной головке, и не замять его, не испортить. Кабы признаться да потребовать за то молчания про остальное, постыдное… Глядишь, одним махом двоих побивахом. Светлое ли оконце сие? Моглось ли такое? Единым мигом казалось, что моглось, что все сопрягалось самым наипристойнейшим образом, все отлично уложилось бревнышко к бревнышку. Он пойдет к Листратову, поторгуется, после же признается, а к концу призовет Александру Семенну к ответу, мол, клясться изволили. Его, конечно, осудят на каторгу, но она ведь не отступится от слова своего и тем разделит его изгнание. Они прибудут вместе в чужие края, а там уж… И это будет самый замечательный подвиг, удивительный, достойный воспевания в поэмах и возложения к стопам Господа.
Однако сие более походило на сказочку. Вряд ли ей позволят за душегуба, а более всего жаль, до скрежета зубовного жаль фратернии. Лучше бы обвиноватить самого Листратова, он-де убил Алевтину. После же пусть наговаривает, его словесам не сыщется никакой веры. И опять одним махом двоих побивахом, поелику Антон тем освободится, а нежнейшая Сашенькина ручка достанется ему самому. Однако наверняка ли сложится именно так, что Листратова закуют в кандалы, а сам он воссядет на трон? Ведь он одной только огульной хулой вооружен, более ничем. Недурно бы иметь острую саблю или заряженный пистоль.
А что, ежели?.. Нет, оно богопротивным видится. Да, богопротивным, но спасительным для него самого, а значит, и для фратернии, для многострадальной России, которую некому улучшить, подковать, направить по верному пути. Сие искупает ли богопротивность? Пожалуй, да, тем паче он уж без того пожертвовал не единожды чистотой апостольника своего во имя прелестной будущности не себя самого, а многая братия во Христе. М-да, тяжкий выбор, снова тяжко ему…
И трава такая зеленая, душистая, и речка так соблазнительно блистает, и гуси жирные щиплют край тропы так деловито, самозабвенно даже, и небо улыбчиво. Не должно расставаться со всей этой милостью Божьей задарма, просто так, не поборовшись за химеру свою. Оно ведь и в заповеди сказано: усердствовать, не сдаваться, единожды споткнувшись.
Итак, самый удобный поворот – вот он, на самом верху: надо подстеречь и тайком убить Листратова, а после сказать, что тот первым набросился, услышав, что разоблачен в качестве убийцы Алевтины Васильны. Разве ж не гладенько таким-то манером? Дескать, сам он направлялся в земскую управу, дабы предать огласке имя преступника. А преступник, душегубец, тут как тут. Слово за слово, обвинение прозвучало громом, затеялась драка, в коей победитель определился храбростью и силою своей… М-да, гладко… И придется тогда уж выполнить обещание Александре Семенне, самому же ему быть увенчанну лаврами разоблачителя коварств, прославленну быть. Тем, может статься, и с кредитом наладится, а нет, так
