Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
Нет! Неисполнима мечта его стеклянная! Разве только по женитьбе получит приданое, а с ним уж развернется. М-да, жениться – и всем бедам враз конец. И возлюбленную, кстати, приметил – Александру Семенну Елизарову, голубицу, коей отрадно сие, заманчиво. Она такая… Тпру! Впору одернуть себя, неразумного: эту барышню ему еще никто в жены не отдавал ни с приданым, ни без оного, да он и сам покамест не сватал и в ответе ее не уверен, подлейшим образом не уверен, а кидаться вдругорядь грудью беззащитной на острые колья не намерен. Воистину не намерен!
Посему опять же о фратернии. Труднехонько придется только поначалу, потом же все выправится, как войско на плацу, когда барабаны и отрада в сердце, когда шеренга за шеренгой, плечом к плечу. Первые изделия они продадут, чтобы рассчитаться с долгами, и вторые, и даже третьи, но потом уже он соберет своих фратернитов на совет и скажет им прямо: «Братья, мы сумели заработать честным трудом столько-то и столько-то, прошу разделить все по совести, каждому положенную равную плату за труд и мне самому столечко, как и всем, ни копейкой больше».
И тем счастливым мгновением все узрят его бескорыстие, его благородную цель во благо не себя самого, а всей России, ее скорейшего и благостнейшего преображения, и узрят на голове его венец с шипами и жемчугами вперемежку, в коем не многие сумеют опознать простой, много претерпевший апостольник.
Однако до того беспримерного дня надлежит еще дожить мытарствами и молитвами, ныне же он не приблизился ни на вершок, разве что на стеклодувов приблизился, но не лошадей, мужиков, печи и все многая-многая. Прежде казалось, что легко: полезными радениями и экономностью. А выходит, что вовсе не легко, даже невозможно совсем-то без денег. Все это следовало основательно с ней обсудить. С кем? С ней, с кем же еще…
Она взяла его сама еще позапрошлым летом, сначала хотела для своей пользы, потом уж разглядела, что он для нее неподходящий, но оставила поиграться все равно. Он и не возражал. Никто бы не стал возражать, и он дал слабинку тоже. Это у нее блажь какая-то: приворожить, кто выше нее происхождением ли, состоянием ли. Однако ворожить она не умела толком, не получалось. Другое получалось, а не это. Он же был выше, тем и прельстил. М-да, замарался, апостольник свой тоже замарал, но ныне все это грязь отстирываемая – дорожная пыль. Другая же – посерьезнее, сродни жирной саже печной или ядовитому соку ягоды. Тогда уж без спасения.
Они после игрищ всегда откровенничали, вот он и разболтался, вывалил все про свою затею, про мыкающий горе люд, про дремучесть его, про несчастную, гибнущую в трясине Россию и жажду повернуть ее путь вспять – от гниения к спасению. Говорил сие не столько для нее, сколько для себя самого, потому как известно: произнесенному вслух веры больше и в собственной душе. Усопшая родительница приучила его молиться не про себя и не шепотком, а в голос, полновесно. Так он и поступал, и тем крепла его вера. Вот и в тот раз разглагольствовал сам с собой, она же слушала внимательно, инда дыхание затаила.
– Как у тебя ладно, – говорит. – Умен ты, сразу видно, чьего семени.
Он от похвалы ее подтаял, еще больше вывалил, теперь уж про беды, сиречь про отсутствующие, но столь необходимые для дела деньги. Не простого, надо заметить, дела, а всенародного, значимого для государства даже, а может, и для всего мирового устройства. Она же его подначивала, вопросы задавала:
– Кто работать станет, тот и будет барыш делить?
– А как же иначе? Не все, конечно. Мы оставим на нужды предприятия сколь потребно. Чтобы не засохло следующим годом. Потом еще станем создавать общинные блага – дома, собрания, больницы, школы для детишек, артели для баб и девок. Для каждой нужды будет заведена отдельная статья, сколько на ту статью положить, решит уж фратерния скопом, не единственным чьим-то мнением.
– Вот ты сказочку расписал! – фыркнула и отвернулась, не поверила.
– Отнюдь. – И он опять пустился в живописания, перемешивал их с философствованиями, сам собою любовался, едва слезу не пускал.
Тем разом игрища их закончились, а новое началось. Новое – ни капельки не завидное, не праведное, но нужное донельзя. Она предложила помощь, но такую, чтобы и ей самой выгода. Он согласился, хоть знал, что сильно, непоправимо пачкается. Кто другой бы сказал ему, он гневно отвергнул бы – и с концом, но она – она, уже видавшая его исподнее, от кого секретов нет, не принявшая его, но притом и не порицавшая, – ей сошло бы с рук все или почти все. Разве что апостольника он не отдал бы ей на хранение, прочее же с легкостию.
Про ее мудреное ремесло он не понимал, можно сказать даже не верил, но плоды, однако ж, наличествовали, так что и верить, и принимать их все же приходилось. Так и повелось меж ними, так и скопились эти деньги, правда невеликие, коих ни на что недостанет. Потом появилась Алевтина, все иное
