Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Конь. Тогда откуда рождаются в нас эти умеренные действия, которые таковы, что ты не можешь отрицать, что они у нас есть?
Улисс. Из инстинкта, который дала вам природа; зная, что вы не обладаете столь совершенным знанием, чтобы уметь выбирать самим то, что лучше для вашего сохранения, она сделала так, что вы не можете ни есть, ни пить более вашей необходимости, ни пользоваться чрезмерно никакой вещью, откуда должны возникнуть зло для вас и порча; и так [же] из-за того, что вы равным образом не обладаете разумом, которым можете сдерживать свои страсти, она сделала так, что вы не можете предаться сильной печали в отношении неприятных для вас вещей, которая вас расстраивает и слишком вредит жизни. А это не умеренность, при которой надлежит не слишком страдать от неподходящих вещей и не слишком наслаждаться теми, которые подобают, а делать все с мерой и в свое время.
Конь. Если мы делаем все те же самые вещи, о которых вы говорите, с помощью или природы, или умеренности, нам [этого] достаточно.
Улисс. Если бы это было верно, то из этого последовало бы также, что существо, ведомое силой к цели, лучше, чем идущее туда свободно и добровольно. Увы! Эти вещи рабские и присущие низким душам. Итак, становись, становись снова человеком и [возвращайся] в то состояние, в котором ты был прежде; и отправляйся со мной на свою родину.
Конь. Не хочу с тобой в этом согласиться; потому что, хотя я и не умею защищать свои доводы, как делаешь ты, [мне] остается только признать: это существование настолько лучше вашего, что я хочу остаться зверем.
Улисс. Если ты все же решил в целом так, так и останешься зверем; ибо ты, несомненно, не заслуживаешь другого бытия, чем это, позволяя чувствам настолько вести себя, что не замечаешь больше света разума.
Диалог VIII
УЛИСС И СОБАКА
Улисс. Если, как говорят наши греческие мудрецы, природа желает, чтобы каждая вещь достигала своей цели и своего совершенства[98], то отчего она дала такую силу нашим чувствам, что они постоянно тянут к земле наш ум и почти всегда удерживают его занятым земными вещами (как происходит с тем, кто был превращен в Коня, с которым я сейчас разговаривал), так что большей своей частью мы мало отличаемся от зверей? Поскольку их цель в земном, все они и были созданы природой с лицом, обращенным к земле; и только человек – с лицом, обращенным к небу, чтобы он понимал, что должен постоянно подниматься к нему и, созерцая деяния божественных субстанций, достигнуть счастья, которое делает его более, чем человеком[99].
Но чего хочет эта собака, которая направилась ко мне и, мало-помалу приближаясь, наконец-таки остановилась? Наверняка она сделала это, следуя своей природе, очень дружественной человеку, и потому, что, должно быть, редко видит его в этих местах.
Я думаю, – более того, знаю это твердо, поскольку научил меня этому опыт, – что природа дала нам чувства, не являющиеся необходимыми для поддержания нашей жизни, [они нужны] только для нашего лучшего существования и чтобы сделать более совершенным наше знание. Отчего тогда они так склоняют к земле, где находятся их объекты нашу лучшую часть, которая, если бы их не было, поднималась бы по своей природе постоянно к небу?
Смотри-ка! Этой собаке нравится глядеть на меня, и не кажется ли по ее движениям, что в то время, как я сам с собой так рассуждаю, она понимает все, что я говорю?
Конечно, она [природа] может делать это только по той причине, что разногласие, которое существует между одной и другой частями, рождает в нас большую бдительность и большее усердие; а это ведет к более открытому проявлению нашей добродетели, которая не только состоит в трудных вещах, но делается постоянно сильнее и совершеннее.
Но что хочет от меня, наконец, эта собака, которая так ласкается ко мне? [Зовет собаку.] О, как дружелюбно к человеку и верно ему это животное!
Собака. АХ, скажи мне, благородный господин, не с греческой ли Итаки ты, как показывает твоя речь.
Улисс. Я грек, и Итака – моя родина.
Собака. Я узнал тебя по языку: потому что всякая область имеет некое особое произношение, которым так точно не владеет никто другой, кто не из этой области. И побудь со мной, я радуюсь, что нашел кого-то со своей родины; но мне очень жаль, что ты не достиг того же счастья, что и я.
Улисс. И какое это счастье, [которого я не достиг]?
Собака. То, что ты не был превращен Цирцеей в какого-нибудь зверя, как был превращен я.
Улисс. О! Ты называешь счастьем сделаться из человека зверем?
Собака. Да, я. И ты также сказал бы об этом, если бы испытал это, как я; и если ты этому не веришь, послушай меня, и я, несомненно, уверю тебя в этом.
Улисс. Скажи сразу же, потому что я для себя не желаю другого; для этого я и старался с Цирцеей убедить вас вновь стать людьми, [а] если дела обстоят так, то я не буду больше продолжать эту трудную работу.
Собака. Скажи мне сначала твое имя, будь любезен.
Улисс. Улисс – мое имя, и моим занятием была какое-то время литература и потом – военная служба.
Собака. Настолько приятнее мне говорить с тобой, [зная], что ты занимался двумя самыми благородными искусствами, существующими в мире[100]. А мое имя было Клеанф, и я также усердно предавался одно время литературе; затем, оставив ее частично, если не совсем, я, будучи достаточно богатым, отдался жизни в досуге, как делают многие, вплоть до того момента, когда, прибыв сюда однажды, был превращен Цирцеей, как ты видишь, в собаку, каковым бытием я удовлетворяюсь гораздо больше, чем когда был человеком.
Улисс. Я жду, более того, очень хочу, чтобы ты мне сказал, почему ты считаешь, что ваше бытие лучше, чем наше.
Собака. Я доволен, Улисс. И хочу начать с добродетелей, которыми вы только и делаете, что хвалитесь, как если бы превзошли всех других животных в справедливости, мужестве, умеренности и во всех других добродетелях. Но я хочу прежде всего, чтобы ты мне ответил на такой [вопрос]: какая земля заслуживает большей похвалы – та, что населена циклопами, которая, говорят, производит все виды зерна и фруктов в силу своего естественного плодородия, не будучи засеянной, обработанной и вспаханной каким-либо способом[101]; или наша бесплодная и гористая Итака, с трудом способная питать коз, которая, с величайшим старанием обработанная, настолько бесплодна, что производит всегда только скуднейший урожай и не дает никогда достойной награды за труды тем, кто ее обрабатывает? Но смотри, отставь в сторону любовь к родине.
Улисс. Как могу я говорить, не солгав, что не следует хвалить больше землю циклопов, которая, по твоим словам, столь плодородна? – хотя, ведомый природой, я люблю больше свою родину.
Собака. То же самое ты должен будешь признать и относительно душ, подобных в этом земле, и хвалить более те, которые без старания и всякого труда совершают сами по себе добрые и совершенные действия.
Улисс. Также признаю истинным и это.
Собака. Стало быть, ты со мной соглашаешься, что души зверей, которые совершают сами по себе и безо всякого труда и старания добродетельные действия, гораздо лучше и благороднее ваших, которые ничего не знают, если этому не обучены[102].
Улисс.
