Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Собака. А как ты мне докажешь, что благоразумие находится в интеллекте, а не в чувстве?
Улисс. Посмотри на то, что оно выносит суждение о делах прошедших и будущих; оно не могло бы делать этого, если бы их не знало; а чувство, как ты знаешь, узнает только настоящие вещи.
Собака. Неужели также память и воображение не знают вещей отсутствующих?
Улисс. Знают, но они не выносят о них суждения и не применяют его затем к отдельным вещам.
Собака. И почему не можем мы обладать этими первыми принципами благоразумия от природы, как обладаете, к примеру, вы основами знания?
Улисс. Потому что они приобретаются или посредством науки, или через опыт, а у вас нет ни того, ни другого: науки, потому что вы не способны к универсалиям [к созданию общих понятий]; и опыта, потому что у вас нет памяти, которая сохраняет детали (частности), откуда затем разум, наблюдая, извлекает опыт.
Собака. Как не имеем памяти? Ты показываешь, что знаешь нас мало.
Улисс. Нет, [не имеете], ведь вы обладаете воображением, а не памятью[107].
Собака. И в чем, по-твоему, разница, если мы помним о вещах благодаря этому нашему воображению, как вы благодаря вашей памяти? Не заключается ли, однако, дело [лишь] в обороте речи?
Улисс. Верно, что воображение сохраняет образы вещей, которые познали чувства, что делает и память. Но память сохраняет их немного более отчетливо и более подробно; и, кроме того, она вдобавок [сохраняет] время, когда получила эти образы от чувства – эти вещи не могут совершаться одним воображением, которым обладаете вы. И потому осел, который доходит до рва, куда он однажды упал, не хочет переходить через него, как говорится в пословице. И это происходит оттого, что воображение представляет ему неотчетливо только падение в этот ров, без какого-либо времени: поэтому, не умея отличить, было ли это в прошлом или в настоящем, или должно быть в будущем, что составляет части времени, он убегает и не хочет переходить ров. Правда, те виды [животных], у которых эта сила воображения немного более совершенна, отчего они познают несколько более отчетливо вещи, видимо, имеют память; среди них первенство держит твой вид; и поэтому кажется, что вы помните больше вещей и больше их узнаете, чем какое-либо другое животное, и особенно хозяина. А те другие виды, воображение которых более несовершенно, видимо, помнят меньше, например мухи, которые, если их прогнать с какого-то места, сразу же это забывают и возвращаются туда. Ты видишь таким образом, что только человек, поскольку он знает время, имеет память; поэтому только его среди всех других животных можно назвать благоразумным: ведь кто не имеет знания времени, не может оценить, когда нужно хорошо сделать что-то, а когда нет, что присуще именно благоразумию[108].
Собака. Если мы не обладаем благоразумием, что в таком случае нас направляет делать только то, что соответствует нашей природе?
Улисс. Инстинкт и некое свойство (una proprietà), которое дала вам для вашего блага природа, направляющая вас к вашей цели. Поэтому, если бы ты спросил, к примеру, муравьев, рожденных прошлой весной, по какой причине они откладывают про запас в своих жилищах еду, чего, не зная о прошедшей зиме, они не могут делать в силу благоразумия, как ты говоришь, то они наверняка бы ответили: или потому, что мы видим, что так делают те, кто произвел нас на свет, или по склонности, которую дала нам природа, заставляющая нас так делать.
Собака. А не является ли в нас то, [о чем ты говоришь], тем же самым, что вы в себе называете благоразумием?
Улисс. Нет; более того, одно очень отлично от другого, потому что благоразумие – не от природы, но является навыком (привычкой), избранным волей и затем приобретенным благодаря действию. И для того, чтобы ты был более всего способен к этому, ты должен знать, что в нашей познавательной части (я говорю об интеллекте, а не о чувстве) имеются две потенции: с помощью одной из них мы созерцаем те вещи, которые являются неизменными, необходимыми и вечными, или те, которые содержат их принципы, настолько необходимые, что они никогда уже не могут быть в другом образе; а с помощью другой познаем вещи случайные и изменчивые, и те, которые могут быть как в одном образе, так и в другом. Первая называется созерцательный интеллект, или истинно ум (mente); а другая – разум, или истинный разум (vero discorso), и практический интеллект. Но поскольку необходимые и неизменные вещи суть трех видов, так как они – либо принципы, либо заключения, следующие из названных принципов, либо они – соединение того и другого, то в этой созерцательной части имеется равным образом три навыка (abito): интеллект, знание и мудрость. С помощью интеллекта понимают принципы, с помощью знания – заключения, а с помощью мудрости – то и другое. И поскольку случайные вещи также двух видов, так как они активные и действующие (attive е operative) или сделанные (fattive) (говорю о тех, которые в нашей власти, а не о тех, которые создает природа), то активными или действующими называются те, которые относятся к нашим нравам и моральным действиям и которые делают совершенными нас самих и наше желание (appetitо), направляя его к благу, и сделанными – те, которые относятся к вещам вне нас и делают их совершенными. Для первых важно благоразумие, которое есть не что иное, как навык действовать с помощью разума относительно добрых или злых вещей; относительно вторых применяется искусство, которое есть не что иное, как навык делать с помощью разума искусственные (artifiziali) вещи. Ты, следовательно, видишь, что у вас, других животных, никогда не найти ни благоразумия, ни искусства, так как у вас нет разума, или истинно практического интеллекта, который является их источником. Не следует также удивляться, что природа, которая ничего не делает напрасно, не дала вам ни того, ни другого, – поскольку вы не должны управлять другими, кроме себя самих (разве лишь своими детьми то немногое время, когда они не могут жить без вас), чего не случается с нами, кому надлежит управлять семьей и общественными делами, в чем, может быть, гораздо больше необходимо благоразумие, чем в управлении собственными делами; и поскольку вы не нуждаетесь ни в чем вне созданного для вас самой природой, когда возникает необходимость восполнять это искусством[109].
Собака. Красноречие твое, Улисс, столь богато и столь сильно, что тот, кто послушал бы тебя и не знал бы больше, поверил бы, что все, что ты сказал, было правдой. Тем не менее, начав говорить, ты ошибся, как гласит пословица, с первых слов (in sulle porte).
Улисс. А какую ошибку я совершил? Скажи-ка мне об этом.
Собака. Ты не поместил среди познавательных навыков интеллекта, когда перечислял их, ваше мнение, хотя знаешь, что вы познаете посредством его многие вещи.
Улисс. Ошибку, однако, совершил ты, не заметив, что я не хотел говорить о нем, когда сказал, рассуждая о вещах случайных, что хочу обсуждать только вещи, зависящие от нас, которыми занимается благоразумие, и оставить те вещи, которые зависят от природы [и] о познании которых высказывается мнение; неудивительно поэтому, что оно иногда ошибается, ведь столь многие и такие разные вещи произвела природа.
Собака. И какова была причина, побудившая тебя сделать это?
Улисс. Оно [мнение] не достойно быть причисленным к этим добродетелям, или интеллектуальным навыкам, потому что оно не приносит никакого совершенства интеллекту, как эти [добродетели]; потому и не называют никогда человека мудрым за то, что он имеет мнение о какой-то вещи, как называют таковым за ее знание. И кроме того, мнение может быть ошибочным, чего не случается ни с каким другим из тех навыков, о которых я говорил.
Собака. Как не случается? Они даже не могут ошибаться?
Улисс. Те первые три, которые находятся в созерцательном интеллекте,
