Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Лев. Скажу тебе правду, Улисс: чтобы желать сделать совершенными эти ваши деяния (согласно тому, что ты говоришь), необходимо столько размышлений и столько условий, что вы, должно быть, совершаете их редкий раз. И затем они еще приобрели название совершенных на основании всеобщего мнения, в соответствии с которым, кто умеет лучше говорить, говорит вернее, – поэтому тебе не следует в таком случае верить любой вещи. В общем мне кажется, что гораздо больше мужества находится у нас, чем у вас, и что мы совершаем деяния мужества с гораздо меньшей трудностью, чем вы. Так что не убеждай меня больше вновь стать человеком, так как я хочу остаться в итоге львом, и, выражая тебе благодарность за твое доброе намерение, я с твоего позволения хочу пойти отыскать своих товарищей.
Улисс. Видишь, насколько мало сознание того, кто знает только деяния, происходящие от тела, а не от души; поэтому он называет делами мужества те, которые являются только естественными склонностями и внутренними побуждениями без какого-либо выбора или разума. Поэтому оставайся таким зверем без разума; а я поищу того, кто, размышляя немного глубже, чем только над телесной частью, больше заслуживает вновь стать человеком, чем этот.
Диалог VII
ЦИРЦЕЯ, УЛИСС И КОНЬ
Цирцея. Что делаешь ты здесь такой одинокий, Улисс? И о чем размышляешь, став таким задумчивым?
Улисс. Красота места и удовольствия от этой тени сначала соблазняли меня отдохнуть здесь, но потом удержала мысль о том, сколь мало людей знают себя в совершенстве либо стараются узнать, какова в них более благородная и лучшая часть – это знание, во всяком случае, столь необходимо тому, кто желает достичь истинной цели (а этого желает, естественно, каждый), что без него невозможно это сделать. По этой причине нашими мудрецами во многих почитаемых местах нашей Греции было написано познай самого себя[88].
Цирцея. И откуда ты выведал, что немного тех, кто себя знает?
Улисс. Из работ. Ведь, как тебе известно, человек составлен из двух природ: одна телесная и земная, а другая – небесная и божественная; одной из них он подобен зверям, а другой – тем нематериальным субстанциям, которые вращают небеса. Эту последнюю природу он должен бы ценить гораздо более чем другую, так как она составляет наилучшую часть; тем не менее, словно забывая об этом, все устремляются к другой, которая является телом; и только ее лелеют и ее стараются, как могут, украсить и сделать более счастливой и бесконечной.
Цирцея. Однако я поняла из твоих слов, что в твоей Греции много мудрецов, кто стремится только к знаниям и добродетели, чтобы сделать совершенной ту часть, которая, по твоим словам, в них наилучшая.
Улисс. Верно, но по сравнению с теми, кто стремится к телесным благам и наслаждениям, их очень мало; и большинство из этих [последних] стремится к добродетели ради блага тела в надежде, что они могут с ее помощью добиться затем большей пользы и наслаждений. И они [эти люди], несомненно, не заслуживают называться добродетельными, поскольку стремятся к добродетели не ради нее самой и потому, что она благá, но чтобы извлечь из нее прибыль[89]; ведь главное желание нашей души – знание истины и причины вещей, чтобы успокоиться в них как в своей цели, а не извлекать из этого пользу для тела, как делают те, кто, признавая в них только это, никогда не думает о другом, кроме благ тела, откуда рождаются затем все человеческие беды и несчастья.
Цирцея. О, Улисс, я думала, что то малое время, которое ты хочешь провести со мной, ты захотел потратить на удовольствия, которыми изобилует мой столь прекрасный и живописный островок; побуждаясь, по крайней мере, постоянной весной, всегда царящей в этой местности, и тем спокойствием и теми удовольствиями, которые, как ты видишь, получает друг от друга множество разных животных, прогуливающихся целый день без всякой боязни по моим прелестным и зеленым рощицам, как в столь прославленные вашими поэтами те первые счастливые времена, названные золотыми годами, в которые не пришли еще в мир раздор и вражда. А ты пребываешь весь день задумчивый то в тени какого-нибудь дерева – на камне, то у морских волн – на какой-нибудь скале, с душой, столь погруженной в мысли, что представляешься мне как бы телом без души. И хотя я думала, что ты бывал всегда радостен и из-за достойного места, которое этого заслуживает, и из-за любви, которую я к тебе питаю, – ты заставляешь меня часто сомневаться, нет ли у тебя внутри какой-то постоянно угнетающей боли.
Улисс. Вот еще и ты, Цирцея, только и думаешь о теле и его удовольствиях и наслаждениях и не имеешь никакого знания об удовольствии, извлекаемом из созерцания тайн мудрейшей природы, ведь ты сохраняешь всегда [устремленной] к земле ту часть [души], обремененную связью с телом, которая вознеслась бы до неба, где, созерцая божественные субстанции, почувствовала бы иное удовольствие, чем эти земные, которые ты так ценишь, потому что гораздо выше удовольствия души, чем удовольствия тела. Вот так. Если бы теперь я мог добиться возвращения в человеческий образ хотя бы четырех из этих греков, которые были превращены тобой в зверей, и увезти их с собой, я поверил бы, что у своих греческих мудрецов я приобрету такую славу и такую честь (хотя это вещи бренные и смертные, они помещаются среди благ души), что извлек бы из них большее наслаждение и большее удовольствие, чем из всех телесных благ, что я мог бы когда-нибудь испытать или здесь, или в каком угодно другом месте.
Цирцея. Если так мало, как ты говоришь, этих твоих мудрецов из Греции по сравнению с другими, твоя слава была бы очень малой и не очень ценимой; ведь другие не признавали бы славных деяний, которые ты совершил, из-за незнания того, насколько человек благороднее зверя.
Улисс. Как раз напротив, потому что гораздо лучше быть хвалимым одним, чем даже многими, чем сотней других, у которых известно во всяком случае только имя.
Цирцея. И отчего происходит, что ты не достигаешь [исполнения] своего желания? Ты не нашел еще никого, кто хочет вновь стать человеком?
Улисс. Нет, потому что все, с кем я до сих пор разговаривал, – из тех, кто, будучи людьми, не знали никогда своего благородства и никогда не размышляли о нем, но обращали внимание только на тело и его блага. И поскольку им, таким животным, кажется, что они находят больше удобств и больше благ, относящихся к сохранению и к благополучию их тела, не думая совсем о своей божественной и небесной части, они и хотят остаться скорее такими зверьми.
Цирцея. Если так немного тех, кто знает эту божественную природу, которую, как ты говоришь, вы имеете внутри себя, неудивительно, что ты еще не встретился ни с кем. Но если это желание тебя сильно гнетет, не уклоняйся от предпринятого; потому что не может быть, чтобы ты не нашел никого из тех, кто разделяет твой взгляд, ведь ты знаешь, сколь различны умы людей. Я между тем, чтобы не заполучить какого-нибудь наслаждения от этих твоих умозрений, отправлюсь по своему обыкновению провести время в долинах.
Улисс. А я не хочу пренебрегать достижением своей цели, потому что, если даже я найду одного из тех, кто признает благородство человека (из-за чего его подобает поставить в число мудрецов, поскольку первый плод мудрости – познать самого себя), и возвращу ему столь совершенное бытие, мне покажется, что я не потратил время зря; ведь гораздо лучше одно благодеяние, которое оказывается одному мудрому, чем все те [из них], которые можно было бы когда-нибудь оказать тысяче глупцов. Вот ко мне [идет] очень изящный конь. О, какое
