Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Улисс. Ах, в этом мире причина стольких бед в том, что прикрывают пороки плащом добродетели и делают славными и достойными почести те вещи, которые заслуживают не иначе, как порицания и презрения!
Лев. В довершение к этому еще и то, что тот, кто страдает от какой-либо болезни, в большинстве случаев ложится в постель, где он находит какой-то покой, пока его лечат, и если все же иной раз он, чтобы избежать болезненных страданий, мечется по постели или излишне двигается, – рядом с ним тот, кто его закрывает и не преминет сказать ему, чтобы он по возможности больше не двигался. Но тот, кто болен душевно, не находит уже никогда покоя и отдыха, напротив, живет в постоянном волнении, и еще нет у него того, кто доставил бы ему радость и какую-нибудь помощь; поэтому как гораздо хуже находящемуся в плавании тот шторм, который не позволяет ему прийти в порт, чем тот, который ему препятствует пуститься в плавание, – так же болезни души, не позволяя никогда прийти в порт разума и задержаться в нем тому, кто поврежден ими, гораздо хуже, чем болезни тела, которые, хотя и мешают многим из наших действий, не лишают нас, однако, пользования разумом. Наконец, если хочешь знать откровенно, насколько хуже болезни души, подумай, что тот, кто подвержен телесным болезням, страдает только от боли (il male), а кто подвержен болезням души, не только страдает от боли, но сам ее причиняет.
Улисс. И как можно это увидеть, если оглянуться на всех тех, кто чинит зло так, что люди его не знают?
Лев. Посмотри внимательно на причину всех раздоров и всех несчастий, которые случаются в мире, и ты увидишь; ибо ты узнаешь, что они рождаются исключительно из честолюбия, зависти, алчности, гнева и из подобных болезней человеческой души[80], каковые, кроме того, что лишают человека пользования разумом, постоянно его тревожат настолько, что он никогда не позволяет жить (stare) ни себе, ни другим. И даже одно из деяний, [идущих от пороков души], и особенно если он [человек] – лицо в звании или обладает каким-то влиянием, способно привести в волнение город.
Улисс. Хорошо, а разве не встречаются также и среди вас эти болезни души, которые, как ты говоришь, значительно тяжелее и опаснее болезней тела?
Лев. Нет.
Улисс. Смотри, как бы они не ввели тебя в заблуждение настолько, что ты их не узнаешь; мне кажется, что здравый смысл требует, чтобы они были гораздо тяжелее у вас, чем у нас, поскольку вы не пользуетесь разумом, которым могли бы их умерять.
Лев. Если у нас нет разума, как у вас, с помощью которого вы, возможно, сможете их обуздывать, пусть не во всем, по крайней мере, в какой-то части, – то у нас нет также хитрости, какой обладаете вы посредством разума, которой можно усиливать их [болезней] злокачественность, у нас нет и столь неумереннного и ненасытного желания, какое есть у вас, из-за того, что мы не знаем многих вещей, которые знаете вы. Скажи мне, какое честолюбие ты желаешь найти среди нас, раз мы все равны, из-за чего мы никогда не презираем друг друга, и нет среди нас ни верховенства, ни какого-либо почетного титула, который должен побуждать нашу душу добиваться его любым несправедливым способом, как делаете вы, настолько ослепленные этим желанием, что обычно говорите, если должно нарушать справедливость, то это следует делать только ради власти?[81] Зависти среди особей одного и того же вида не может быть никогда, так как они все равны; а в отношении особей другого вида – [еще] менее, так как у нас нет суждения или какого-либо знания об их счастье. Нет места среди нас и алчности, так как мы не различаем мое и твое; и так равным образом [нет у нас] многих других пороков, которые делают вашу жизнь разнесчастной. Поэтому один наш мудрец некогда сказал, что человек среди других животных достиг преимущества только в несчастьях и бедах[82].
Улисс. Ну, мы допускаем, что у нас много несчастий, которых не имеете вы, [но] у нас еще много благ, которых нет у вас.
Лев. И каковы они?
Улисс. Добродетели.
Лев. А я скажу тебе больше, Улисс: нет никакой добродетели у вас, которая не была бы у нас гораздо сильнее и совершеннее.
Улисс. О, я бы очень хотел, чтобы ты мне [это] показал.
Лев. И я не желаю иного. И хочу начать с мужества, которым ты так кичишься, что начинаешь называть себя разорителем города и покорителем народов; и не заботясь о том, что в своих деяниях ты побеждаешь обманом и мошенничеством, лишь бы победить, ты скрываешь под именем проницательности и хитрости то, что является в тебе порочнейшим коварством[83].
Улисс. Ах, не оскорбляй меня, прошу тебя.
Лев. Говорю так не для того, чтобы сказать о тебе одном; так что прости меня, если тебе показалось, что я тебя оскорбляю, ведь я хорошо знаю, что вы все считаете всегда вещью похвальной победу любым способом, чего отнюдь нет у нас. Откуда ты можешь видеть, что все войны, которые мы ведем как среди своих, так и против вас, ведутся нами без всякого обмана и мошенничества и что каждый из нас, доверяясь собственным силам, пытается отомстить за несправедливость, причиненную ему, только ради величия души и мужества, так как не подчинен никакому закону, заставляющему его делать это, и не боится никакого наказания или бесчестия (и) не совершает его.
Улисс. И кто мне докажет, что это не гнев, а мужество?
Лев. Способ, которым мы боремся, когда каждый из нас, не позволяя никогда врагу превзойти себя, сопротивляясь со всяческим усилием вплоть до последнего, без всякой боязни и страха наказания, и смерти, готов скорее умереть, борясь, нежели быть плененным, никогда не уступая врагу, если не в другом, то по меньшей мере в мужестве; это ясно показывает то, что никогда нет упрашиваний или каких-либо молений к нему [врагу], по крайней мере, с помощью жалких и возбуждающих сострадание знаков и жестов, и затем, когда мы все же проигрываем (ведь не каждому дано всегда побеждать), остается в большинстве случаев умереть. Пойдем далее. Ты не найдешь, что лев служит льву или олень другому оленю, как служит один человек другому, не заботясь о том, что его считают трусливым и презренным. И откуда это происходит, если не из стойкости и мужества нашего духа? Он проявляется гораздо сильнее, когда вы нас захватываете, потому что, вынося терпеливо голод и жажду, мы, многие из нас, позволяем себе скорее умереть, чем оставаться с вами, предпочитая с радостью смерть рабству. По этой причине, когда вы хотите приручить многих из нас, вы хватаете наших маленьких детенышей; поскольку они не знают, кем они сделаются [и] позволяют вам, прирученные (domesticamente) пустой вашей лестью, кормить себя, они вмиг теряют со свободой (поскольку у них она была отнята вами хитростью) то мужество духа и ту силу тела, которые соответствуют их виду. А хочешь видеть, дала ли природа больше мужества нам, чем вам? Ведь она сделала нас более терпеливыми в перенесении трудностей и неудобств, чем вас, не только самцов, но и самок, делая их не менее способными, чем самцы, защищать от обид и себя, и детей. Да ты и сам, знаю, много раз видел, что кобыла не уступает жеребцу, а олениха оленю ни в мужестве, ни в силе; и наши женщины
