Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Козел. Ну, хотя все, что ты говоришь, является истиной, есть другая вещь, из-за которой я не хочу никоим образом снова становиться человеком; это страх перед вашими законами и наказаниями, установленными ими.
Улисс. Стало быть, ты считаешь, что плохая вещь для человека иметь законы?
Козел. Нет; но иметь в них нужду – да, потому что это раскрывает несовершенство и слабость вашей природы. Боже мой! Разве ты не видишь, что у вас вопреки и вашему благу, и вашей пользе столько неумеренных желаний и так сильно они вас влекут, что вам недостаточно света разума, чтобы научить вас пренебрегать ими; но вам потребовалось создать бесконечное множество законов, чтобы они удерживали вас от этого наказанием и страхом?[60]
Улисс. Да, если это случается с преступниками; но добрые люди, делая то, что подобает, из любви к добродетели, не только не боятся законов, но и не знают их.
Козел. И сколько таких? Их можно было бы насчитать, не повторяя много раз единицу. И даже если бы вы все были такими, какое беспокойство постоянно рождают у вас в душе бдительность и забота, которые вам нужны для удержания в узде разума чувств, дабы они не уводили вас с истинного пути разума?
Улисс. Она [душа] вырабатывает привычку к этому; а из вещей привычных, как ты знаешь, не рождается никакая страсть.
Козел. И прежде чем вы ее выработаете, сколько труда необходимо раньше вынести? Ведь по природе вы всегда больше желаете того, что вам запрещено, в то время как у нас такого не случается, потому что, не имея никакого желания, не соответствующего нашей природе, мы можем удовлетворять их все, где и когда нам нравится, без какой-либо оглядки и страха не только наказания, но даже стыда; каковая вещь для вас имеет серьезное значение.
Улисс. Вы, стало быть, очень гордитесь этим; поистине вещь достойная похвалы – не иметь не только страха перед законами, но не бояться еще и стыда!
Козел. А какова наша вина в этом без знания его? Поэтому мы не обсуждаем те вещи, которые нам не доводится знать. В конце концов, пусть тебе будет достаточно того, что свобода, которой я радуюсь в этом положении, для меня столь сладостна по сравнению со многими [видами] рабства у нас (причиной большей части его являются ваши безумие и амбиция, связавшие вам руки во многих вещах, к которым вам развязала их природа), что я не только не хочу снова становиться человеком, но не хочу общаться с ними [людьми], зная, что вы не только себя принуждаете к этим законам, но еще и всех тех животных, которых вы используете и которые живут [вместе] с вами, прирученные; вы ведь приказываете, чтобы они собственной персоной были обязаны возмещать тот ущерб, который они причинили другим, обвиняя нас даже в том, что мы пришли пастись на поля других[61]. За это должны быть наказаны вы, так как вы сделали для себя частным, посредством твоего и моего, то, что природа сделала для вас общим; откуда рождаются среди вас каждый день столько обмана, такое мошенничество, раздоры и вражда, что вы не можете общаться между собой безопасно, как делаем мы, и постоянно боитесь потерять то, что у вас есть, или подвергнуться какому-нибудь несчастью в будущем. Так что радуйся, пожалуйста, своему положению, столь несчастному и полному стольких бедствий; а я хочу ту малость жизни, что мне остается, дожить в этом положении, без страха смерти или [чего-либо] другого.
Диалог V
УЛИСС, ЦИРЦЕЯ И ОЛЕНИХА
Улисс. Хотя кажется, дражайшая Цирцея, что истина, как говорится в пословице, часто рождает ненависть в душе тех, кому она высказана[62], я знаю, что благородным душам очень неприятно иметь одно на устах и другое в душе, так что осмелюсь раскрыть тебе свободно свою душу, хотя, пожалуй, мог бы отчасти усомниться, не обижаю ли я тебя.
Цирцея. И все же говори без опаски все, что хочешь, хитроумнейший Улисс, так как ничто, кроме истины, не является большим другом для людей благородных.
Улисс. Я сомневаюсь, что ты вернула возможность здраво рассуждать тем (позволив им говорить), с кем я разговаривал, как ты мне пообещала, – настолько далекими от истины я нашел их! И раз это случилось, я посчитал, что ты меня обманула. Увы! Ах, нет никого из них, кто не посчитал бы, что лучше быть зверем, чем человеком! Думаю, они никогда бы не сказали этого, если бы могли действительно использовать разум.
Цирцея. Несомненно, у тебя было полное основание считать, что я тебя обманула, если бы я сделала это; ибо не следует никогда обещать тех вещей, которые человек не хочет или не может сделать, потому что одно рождается из хитрости, другое – из безумия. И потому знай, что когда ты говорил с ними [животными] у них было то же самое сознание, которым они обладали, когда были людьми.
Улисс. Ну как же они не понимают ошибку столь очевидную? И особенно когда я показал им истину?
Цирцея. Возможно, они нашли больше удобств и больше удовольствий в этой жизни, не известной нам, что неудивительно. Иди и последуй своему начинанию, может быть, не все они будут такими. Не бойся никакого вида животных, который встретишь, ведь все они были людьми, так что никто из них не причинит тебе вреда.
Улисс. Наши греческие мудрецы обычно говорят, что те, которые умеют у самих себя спрашивать совета, жить добродетельно и честно, помещаются в первый разряд добродетельных; те же, кто не умеют сами, но верят советам более мудрых из них, помещаются во второй разряд; а тех, кто сами не умеют и не желают советоваться с другими, они не считают достойными числиться среди людей. И это участь тех, с кем я говорил: так что не стоит удивляться, если они не захотели снова стать людьми. Но обладая большим знанием, чем они, я знаю, что собственный долг человека – помогать другим, поэтому я не должен прекращать попытки сделать столь прекрасный подарок тем, кто этого достоин. О! Смотри, прекрасное стадо оленей. Хочу посмотреть, нет ли среди них какого-нибудь грека. Скажите мне, олени, да подарит вам небо то, что вы более желаете, вот здесь кто из вас грек?
Олениха. Ах, благодарение богам, что я понимаю голос человека и могу говорить, как обычно [говорила].
Улисс. Возможно, я встречу того, в ком не будет утрачено сознание, как это было с теми, с чем я беседовал; ведь он [олень] так благодарит богов, за то, что понимает человеческие слова и может разговаривать, как мы.
Олениха. Ты из Греции, кто спрашивает нас об этом?
Улисс. Я, и зовут меня Улисс.
Олениха. И я равным образом из Греции, но я была женщиной, прежде чем Цирцея обратила меня в оленя.
Улисс. Если я должен иметь дело с женщинами, о которых обычно говорят, что они схватывают всегда наихудшее, результат будет тот же самый. Тем не менее я останусь гораздо более удовлетворен, поговорив с одним и другим полом.
Олениха. Но в чем причина, Улисс, что ты так поступаешь, разыскивая здесь какого-нибудь грека? Да будут к тебе всегда благосклонны боги за то, что я понимаю тебя и могу говорить с тобой, чего не случалось никогда с кем-либо другим, после того как я стала оленихой.
Улисс. Благодари меня за это, ведь я своими просьбами
