Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Улисс. Конечно, в этих вещах вы очень важны.
Олениха. Мы сделаем так еще и в больших, если вы позволите нам приложить руки и там.
Улисс. Больше не занимайтесь этим, чтобы не случилось с вами, как с тем сапожником, который, когда хулил статую за то, что у нее ремешки башмаков находятся с противоположной стороны и его за это хвалили, осмелился затем порицать в ней неизвестно какие другие части, отчего ему было сказано: не суди выше башмака, поскольку тебе это не подобает[68].
Олениха. Во всем этом мы, по крайней мере, удовлетворяли вас, в то время как вы только и делаете, что жалуетесь на нас, и мы никогда не имеем от вас хотя бы доброго слова.
Улисс. Я даже не хочу позволить тебе говорить об этом, так как мы вас всегда почитаем гораздо больше, чем делаем это в отношении самих себя.
Олениха. [Почитаете], отнюдь не предоставляя нам власти или какого-то права в доме или вне его, но с тем, чтобы держать нас на первых ролях за обеденным столом или [обращаться к нам] с какой-нибудь ласковой речью; и это еще только в расцвете нашей молодости, из-за нашей красоты, которая привлекает ваше желание нравиться нам. Но как только прошла [наша молодость], бог знает, как вы обращаетесь с нами и в делах, и в словах.
Улисс. Ах! Не говори так, потом что это было бы слишком большой неблагодарностью.
Олениха. О делах хочу молчать, чтобы не оглашать того, что знает всякий; но извинитесь ли вы когда-нибудь за слова? Ведь вошло в пословицу, что у мужа только два счастливых дня с женой: один – когда она вошла в его дом, и второй – когда вышла из него, унесенная в могилу[69].
Улисс. Эти вещи мужчины иной раз говорят между собой ради шутки, и чтобы пережить огорчения, которые приносят с собой житейские дела; но в действительности они так не думают. И то, что это правда, ты видишь из того, что большая часть мужчин, даже почти все, женятся; и хочу сказать более того, что те, кто не женится, всегда считались людьми странными (чудаками) и не слишком похвальной жизни.
Олениха. И что, разве не пользуетесь вы также пословицей: кто женился, заслуживает венца терпения; кто женат дважды, заслуживает венца безумия, а?[70]
Улисс. Это сказано отнюдь не без причины, потому что второй брак и, главным образом, у тех, у кого есть дети, – почти всегда больше причина зла, чем блага, и редко он связан той любовью, которой связан первый. И в общении с вами также необходимо большое терпение, потому что вы по природе немного надоедливы; один из наших мудрецов обычно говорил, что, когда женщина шла к мужу, она несла в вытянутой руке зажженный светильник, желая указать, что она поставила огонь в том доме, куда вошла[71].
Олениха. Не стесняйся сказать также и остальное, что говорил он: в другой [руке, которую она держала] за спиной, она несла в дом крюк, из-за того, что ограбила [отеческий] дом, откуда уходила.
Улисс. Отнюдь не хочу отрицать, что эти вещи сказал кто-то из тех, кого мы назвали мудрыми; и причиной этому была извращенная природа кого-то из вас [женщин]. Не хочу также отрицать странностей, которые иногда совершает кто-то из нас; говорю о тех, кто бесчестен и обладает малым знанием, отчего они и не знают, насколько вы полезны для нас и с какими неудобствами, и с какими лишениями мы вели бы нашу жизнь без вашей помощи. Но я считаю нужным тебе признаться, что мы без вас – вещь несовершенная (una cosa imperfetta); поэтому мы должны будем вас всегда лелеять и оказывать вам то уважение, которое оказываем самим себе; а кто делает иначе, не заслуживает называться человеком. И если нам кажется, что природа сделала вас менее совершенными, чем мы, то мы должны принимать во внимание что она это сделала ради нашего блага, потому что, если бы вы обладали таким мужеством и таким умом, что и мы, вы не захотели бы утруждать себя в тех вещах, которые вы делаете для нашего обслуживания, откуда рождается наше благополучие; поэтому мы не менее обязаны вам, чем природе, давшей нам бытие. Так что пусть вас не беспокоит, если кто-то необдуманно сказал о вас то, что ты говоришь, ведь было гораздо больше тех, кто вас хвалил. И заслуженно, ибо было вполне достаточно тех, кто сказал, что без вас мы будем жить настолько несчастливо, что было бы лучше умереть; и что вы – наш венец, как считал мудрейший царь Египта, который, желая показать другому царю свои богатства, показал ему под конец как самую благородную вещь, которая у него была, свою жену, говоря, что ни у кого не может находиться драгоценность ценнее, чем благоразумная женщина[72].
Олениха. И если это так, откуда происходит, что вы с нами столь дурно обращаетесь?
Улисс. А что, в конце концов, вы хотели бы, чтобы мы делали?
Олениха. Разве я тебе этого уже не сказала? Чтобы вы считали нас подругами, а не рабынями. Скажи-ка, что за справедливость в том, что вы взяли за привычку позволять себе удовлетворять все свои желания, а нам [не позволили], надев на нас, как узду, опасение за честь? Разве не позорите семью так же и вы, когда столь разнузданно предаетесь своим страстям, как, по вашим словам, делаем мы, которые гораздо более возбудимы, чем вы, не столько от очень пылкого желания, которое приносит с собой запретная вещь, сколько от вашей ненасытной и оскорбительной назойливости? А разве, лишив нас чести, вы не считаете нас достойными всяческого осуждения?
Улисс. Почему вы не храните ее в таком случае более тщательно, чем вы делаете?
Олениха. А как было бы возможным когда-нибудь хранить ее, если ключ от нее у всех вас? Так что порицайте самих себя и самих себя считайте виноватыми, когда видите, что кто-то из нас теряет честь; и настолько больше порицайте, насколько вы обладаете, по вашим словам, большим умом и большей рассудительностью, чем мы[73].
Улисс. Если бы ты хорошо обдумала причину, которая побуждает нас делать это, ты бы сказала, что было сделано разумно; но ты соизмеряешь ваше бытие с нашим; и отсюда происходит ошибка. Скажи-ка, разве тебе кажется разумным, что человек оставляет свое имущество и почести, которые он приобрел своим трудом и благоразумием, тому, кто не является его сыночком?
Олениха. Нет, конечно.
Улисс. А как бы он имел когда-нибудь уверенность в нем, если бы вам было позволено удовлетворять ваши желания? Это не важно для вас, зверей, которые бережете их [детей] только настолько, насколько им необходимо, и когда они достигнут ступени, что могут жить сами по себе, вы их больше не знаете.
Олениха. И еще в этом деле о детишках – каково ваше участие (compagnia) и какая находится среди вас справедливость или какое равенство? Когда они маленькие и доставляют очень большое беспокойство (ты ведь знаешь, какой труд – воспитать человека), вы поручаете их всецело нашей заботе и не желаете испытывать никакого беспокойства, чего не случается ни у каких других животных.
Улисс. И что? Может быть, вы не в состоянии дать им кормилицу, чтобы избежать их [забот]? Поэтому они должны быть вам мало обязаны, в то время как никакое другое животное не прибегает [к кормилицам].
Олениха. А кто причина этого, если не вы? Вы ведь иной раз
