Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Улисс. Именно это я и хотел тебе предложить, мне кажется, я оказываю тебе немалое благодеяние, возвращая тебе человеческий образ и вытаскивая тебя из этого рабства и привозя обратно на твою родину.
Козел. Благодарю тебя за доброту по отношению ко мне, но если бы это случилось, то произошло бы противоположное тому, о чем ты думал.
Улисс. А какова причина, Клеомен? Я же постоянно слышал от наших греческих мудрецов, что человек – самое совершенное и самое благородное животное, которое существует в мире; более того, он до некоторой степени – цель для всех других существ и их господин.
Козел. Конечно, они вели себя как мудрецы, сказав так, ведь всегда следует хвалить свои дела и говорить то, что человек знает.
Улисс. Но каково твое положение? И каким счастьем ты обладаешь, что желаешь скорее жить таким зверем, чем вновь стать человеком?
Козел. Если бы я хотел рассказать тебе о благах, которыми обладаем мы, другие живые существа (animali) (ведь ум человеческий слишком любознателен и ненасытен), ты не посчитал бы их благами и никогда не понял бы их; точно так же, как вы не понимаете еще счастья, которого вы ожидаете в этой или в другой жизни. Но я обязательно скажу тебе о части тех зол, которых мы избегаем; они таковы, что если ты испытаешь их сполна, ты нам позавидуешь, как мы, на твой взгляд, должны завидовать вам.
Улисс. Скорей скажи мне, по крайней мере, о них.
Козел. Много есть бед и зол, которым подвержен человек [и] которые заставляют меня желать остаться таким зверем. Но обсуждать их все мне уже невозможно, так как того не позволяет время – потому что после того, как я немного поел, моя природа, принимающая во внимание только то, что служит моему сохранению, побуждает меня пойти отдохнуть и немного поспать в тени одного из этих деревьев.
Улисс. Скажи мне ради удовлетворения моей души, по крайней мере, о каком-нибудь из главных.
Козел. Согласен. Знай, Улисс, что у человека среди других несчастий и бед, имеется, действительно, четыре, каждое из которых, когда я о них вспоминаю, заставляет меня желать скорее быть каким угодно жалким животным, нежели человеком.
Улисс. И каковы они, Козел?
Козел. Малая уверенность, которую он [человек] всегда имеет в душе относительно настоящего, страх и забота – в отношении будущего; подозрение – в отношении тех из его рода, с которыми он вынужден постоянно общаться; и страх перед законами и их соблюдение.
Улисс. О! Ты думаешь о вещах излишних.
Козел. Важно иметь возможность избежать [их], чем не думать об этом. Начнем с первой; скажи-ка мне, какую уверенность имеет когда-нибудь человек в том, что он может спокойно владеть хотя бы час настоящими вещами? Говорю прежде всего об общих (de le comuni), они находятся в руках судьбы, а каждый знает, насколько она переменчива и различна; и затем во власти государей, которые считают законом только свою волю; да и человеческое желание (как ты знаешь) очень ненасытно.
Улисс. Об этом ты говоришь верно; но тот, кто благоразумен, приспосабливается к желанию одного и к власти другого.
Козел. Если говорить затем о собственности, кто мог бы ожидать, что будет владеть ею хотя бы один день свободно? Ведь люди, после того как вошло в мир твое и мое, стали настолько алчными, что каждый постоянно помышляет о том, как дозволенным либо недозволенным способом обогатиться самому и сделать бедным другого[51].
Улисс. Действительно, люди гораздо больше ставят западни себе самим, чем делают это вам.
Козел. О существующем постоянно страхе, как бы правители у тебя не отняли собственность или путем войны, или тысячью других способов, хочу сказать только то, что я видел людей, которые испытывали такой страх, что не пользовались имевшимися у них богатствами, чтобы не лишиться их, но, показывая себя бедными и живя в нищете, держали их всегда скрытыми; поэтому, владея ими, извлекали из них не больше пользы, чем те, которые ими не владеют; напротив, имели больше труда и беспокойства, чтобы охранять их.
Улисс. Не желаю, чтобы ты говорил об алчности, потому что это порок, который заставляет людей настолько выходить из себя, что они становятся врагами не кому-то другому, а себе самим.
Козел. Не хочу говорить далее о страхе, который испытывают перед ворами, слугами, работниками и своей собственной женой, особенно если она моложе тебя. Пусть будет достаточно того, что никакому из этих несчастий нет места у нас, потому что мы не знаем, что такое судьба и не разделяем моего и твоего, но, владея всеми вещами сообща, не пытаемся красть один у другого; и не имея у себя никакой знатности (grandezza)[52], (потому что мы все – один, как другой, – того же самого вида), мы не боимся, что нашу собственность отберет у нас тот, у кого больше силы, чем у нас, отчего нам необходимо скрывать ее.
Улисс. Знаю, что эти вещи приносят людям много беспокойств, но тот, кто сдерживает желание властью разума, презирает большую часть этого.
Козел. И как повинуется ему [разуму] охотно то [желание], что всегда сопротивляется?
Улисс. Ты знаешь, что нет никакой победы без труда.
Козел. Да, согласно вам, которые упиваетесь красными словцами. Пойдем далее ко второй [беде]: какое животное, кроме человека, опасается в отношении вещей, которых у него в настоящее время нет?
Улисс. А какой страх испытывает человек в отношении их?
Козел. Такой сильный, что живет всегда в тревоге. Боже мой! Если он видит, что становится хмурой погода, начинает бояться, что будет плохой урожай. Если слышит затем гром и видит молнию, так боится стрел молнии, что не только молится Богу, но находились те, которые убегали в подземные пещеры, так как говорили, что стрелы проникают под землю не более, чем на пять шагов, или те, которые покрывались шкурой старого тюленя (vecchio marino[53]), воображая, что только в эту рыбу никогда не ударяет стрела молнии.
Улисс. И сколько тех, кто испытывает страх, вызываемый подобными вещами?
Козел. А кто не испытывает страха перед этими вещами, испытывает его перед другими. Сколько среди вас тех, кто так боится заболеть, что невозможно сказать, здоровы ли они когда-нибудь, – поскольку они не пользуются той свободой, которая позволяет другому не подчинять здоровье никаким ограничениям? Поэтому они никогда не едят ничего, что им нравится, настолько, насколько требует их аппетит; не смеют делать ничего вне того распорядка, которым пользуются много времени. И когда видят малейшее несвоевременное изменение погоды в сторону жары или холода, пугаются настолько, что ухудшают жидкости (umori)[54] своего организма так, что не чувствуют себя после того хорошо.
Улисс. Эти люди настолько боязливы, что их волнует всякая малость.
Козел. А более смелые или живут мало, или настолько ослабляют [свою] природу, что, как только проходит их молодость, открываются тысячи болезней; или, помня по меньшей мере об излишествах, которые они допускали, они всегда относятся к ним с подозрением.
Улисс. А такое не случается часто и с вами?
Козел. Нет, потому что мы живем всегда по одному и тому же правилу, которое нам дала природа. Но пойдем далее к вашему подозрению не оставят ли вас, когда вы заболеете; будет ли за вами надлежащий уход, раз вы нуждаетесь во многих вещах; не будет ли в плохом состоянии ваше имущество, из-за чего вы потом, когда выздоровеете, будете бедствовать. Этого не бывает с нами, так как мы никогда не заболеваем до такого состояния, что не можем ухаживать сами за собой, и так как не имеем ничего, что было бы нашей собственностью.
Улисс. И все же находятся среди вас другие животные, которые из-за укола шипа или других случайностей нуждались в нашей помощи.
Козел. И их окажется так мало, что они не в счет.
Улисс. У вас еще нет и страха смерти?
Козел. Нет, если она не перед нами
