Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Кончилось дело тем, что мы все трое погрузились в опасливое, чтоб не сказать угрюмое, молчание, Мария Фонт вообще перестала обращать на нас внимание, в то время как я всё-таки посматривал (правильнее было бы сказать, подсматривал) то на неё, то на акварель, а Панчо Родригес, ничуть не смущённый ничьей неприязнью — ни Марии, ни её отца, — листал книжки и насвистывал под Билли Холидей нечто, не имевшее отношения к Билли Холидей, и так это всё продолжалось, пока не появилась Анхелика. В этот момент я всё понял (главный-то негодяй, нацелившийся на невинность, он самый и есть!) и стал сочувственнее относиться к отцу-Фонту. Хотя для меня лично девственность не представляет какой-либо ценности (зачем далеко ходить, я сам девственник. Если не считать прерванный Бригидин минет лишением девственности. Но является ли это подлинным актом любви между мужчиной и женщиной? Вот если бы я в то же время ласкал у неё языком, то тогда бы считалось? Или считается, только когда вставишь не в рот, не в подмышку, не в зад, а введёшь во влагалище? Или ввести недостаточно, а надо кончить? Как всё это запутано).

Но вернусь к рассказу. Появилась Анхёлика. Если судить по тому, как она встретила Панчо, определённые шансы с лауреаткой у него всё-таки есть, это ясно. Меня очень кратко представили и второй раз задвинули в угол.

Эти двое расставили ширму, разделившую комнату напополам, сели там на кровать и, как я слышал, тотчас же зашушукались.

Я подошёл к Марии и похвалил картину. Она даже не посмотрела в мою сторону. Я избрал другую тактику: заговорил про висцеральный реализм, Улисеса Лиму и Артуро Белано. Даже отважно изрёк (шушуканье по ту сторону ширмы ввергло меня в нервозное состояние), что картина выходит вполне висцералистская. Мария впервые перевела на меня глаза и чуть-чуть улыбнулась:

— Да плевать я хотела на висцералистов.

— А как же я думал, что ты входишь в группу? То есть, в движение?

— Я ещё с ума не сошла… Если б они подыскали хотя бы название не такое мерзкое… Я вегетарианка, меня от одного слова «висцеральный» воротит — это же внутренности и кишки.

— А как бы ты назвала?

— Да откуда я знаю. Ну, может, мексиканская сюрреалистическая фракция.

— По-моему, мексиканская сюрреалистическая фракция уже существует в Куэрнаваке. Кроме того, мы мечтаем создать движение в масштабе всей Латинской Америки.

— В масштабах Латинской Америки? Не смеши меня.

— Ну и напрасно, ведь если я правильно понял, в конечном итоге мы хотим добиться именно этого.

— Откуда ты вообще взялся?

— Я друг Белано и Лимы.

— Почему же я раньше тебя не видела?

— Мы не так давно познакомились.

— А, ты парнишка из семинара Аламо!

Я покраснел, хотя почему, сам не знаю. И всё-таки подтвердил, что мы познакомились именно там.

— Так значит, уже существует мексиканская сюрреалистическая фракция, — сказала Мария задумчиво. — В Куэрнаваку, что ли, податься?

— Я читал про них в «Эксельсиоре». Два-три старикана, причём художники. В общем, тусовка приезжих бездельников.

— В Куэрнаваке живёт Леонора Каррингтон{15},— сказала Мария. — Ты, случайно, не про неё?

— Нет, — сказал я. Я понятия не имел, кто такая Леонора Каррингтон.

В этот момент мы услышали стон. Не стон наслаждения (это было понятно сразу), а как от боли. Я тогда только заметил, что шушуканье из-за ширмы давно прекратилось.

— Ты нормально, Анхелика? — спросила Мария.

— Конечно нормально! Только, пожалуйста, выйди и забери с собой этого, — раздался задушенный голос Анхелики Фонт.

Мария с неудовольствием и безо всякого удивления бросила кисти на пол. По пятнам красок на плитках я понял, что ей не впервой освобождать помещение по внезапному требованию.

— Пойдём.

Я вышел за ней в самый отдалённый уголок патио под высокой, увитой виноградом стеной, где стоял столик и пять металлических стульев.

— Как ты думаешь, они?.. — спросил я, тут же раскаявшись, что не сдержал распиравшего меня любопытства. По счастью, Мария была в раздражении, ей было не до меня.

— Трахаются, что ли? Вряд ли.

Какое-то время мы посидели молча. Мария барабанила пальцами по столу, я положил ногу на ногу, снял, положил, снял ещё раз, занялся изучением окружающей флоры…

— Ну ладно, чего ты ждёшь, давай, читай свои стихи, — сказала она.

И я стал читать, читать, пока нога не затекла. Спросить, понравилось ли ей, я не отважился. После этого Мария позвала меня выпить кофе в большом доме.

Её мать и отец что-то вместе готовили в кухне. Счастливая пара. Меня познакомили с ними. Отец уже не казался мне умалишённым, он был очень приветлив: спросил, где я учусь, не трудно ли совмещать правоведение с сочинительством, хороший ли преподаватель Аламо (у меня сложилось впечатление, что они знакомы, а то и вообще друзья юности). Мать несла какую-то муть, даже не помню о чём: кажется, про спиритический сеанс в Койокане, где они вызвали дух мексиканской народной певицы сороковых, никак не находящий упокоения. Я даже не понял, шутит она или рассказывает всерьёз.

Перед телевизором сидел Хорхито Фонт. Мария не сказала ему ни слова и не стала знакомить с ним меня. Ему двенадцать лет, он зарос волосами, одет как бомж и всех называет ноко или нака: слушай, нака, давай попозже (своей маме); нако, можно тебя на минутку (отцу); моя крайне любезная нака (сестре); даже мне он сказал: привет, нако.

По-моему, нако — индейцы, живущие в городе, типа «мешочники», но Хорхито явно имеет в виду что-то другое.

15 ноября

Сегодня опять в доме Фонтов.

С небольшими вариациями всё было в точности как вчера.

Мы встретились с Панчо в китайском кафе «Эль Лото де Квинтана Роо» рядом с Повстанцами, выпили кофе, а впрочем, не только (платил за всё я), и отправились в Кондесу.

Точно так же сеньор Фонт открыл на звонок, в том же виде, ну максимум сделав ещё один лишний скачок на пути к помешательству. Глаза у него чуть не вылезли из орбит, когда Панчо невозмутимо пожал ему руку; меня он, по-видимому, не узнал.

Во флигельке была только Мария и та же картина, а в левой руке — та же книжка, хотя на этот раз на проигрывателе крутился диск Ольги