Дикие сыщики - Роберто Боланьо

— И Улисес, козёл, думал, издательство названо в честь убийцы! Но почему-то Пэ Жэ вместо Эл Ха. А когда разобрался, присвоил название.

— Французского Освальда, видимо, звали Пьер-Жак, — сказал Рекена.

— Или с тем же успехом Поль-Жан.

— Там что, деньги есть у родителей? — спросил я.

— У Улисеса? Нет, и родителей всех одна мать, — ответил Рекена. — Насколько я знаю.

— А я знаю точно, — вставил Панчо. — Я познакомился с ним раньше всех, даже раньше Белано, и я знаю точно — одна только мать. И какие там «деньги»! Одна нищета.

— Так как же он издал два номера?

— Траву продаёт, — сказал Панчо. Остальные промолчали, но отрицать его слова не стали.

— С ума сойти, — сказал я.

— Хочешь верь, хочешь нет, но все деньги оттуда.

— Потрясающе.

— Ездит за ней в Акапулько, а здесь всем толкает.

— Не болтал бы ты, Панчо, — бросил Барриос.

— Чего это мне не болтать? Чувак теперь висцералист, как мы все, так чего же я буду молчать?

13 ноября

Сегодня пробыл с Белано и Лимой весь день. Мы шли пешком и садились в метро, на автобусы и на маршрутки, опять шли пешком и весь день говорили. Они иногда заходили в дома, и я ждал их на улице. Когда я спросил, чем они занимаются, они отвечали, проводим социологическое исследование. Но мне показалось, они разносили марихуану. В дороге я им прочитал из последнего, штук одиннадцать-двенадцать. По-моему, им понравилось.

14 ноября

Сегодня был с Панчо Родригесом в доме, где живут сёстры Фонт. Просидел в кафе «Кито» четыре часа, выпил три чашки кофе и начал уже уставать от сочинительства и от чтения, когда пришёл Панчо и позвал с собой в гости. С удовольствием согласился.

Семейство Фонт проживает в районе Кондеса, в красивом двухэтажном доме на улице Колима, с палисадником и внутренним двориком. Садик так себе — парочка рахитичных деревьев и нестриженый газон, — настоящий сад у них позади. Там большие деревья и крупные листья каких-то растений такого оттенка, что кажутся чёрными, там есть нечто вроде фонтанчика, увитого виноградом (бассейном его не назовёшь, и плавают в нём не рыбки, а игрушечная подводная лодка младшего Фонта, Хорхито). Там даже есть флигелёк, совершенно отдельный от дома, где, возможно, когда-то был каретник, конюшня, а сейчас живут сёстры Фонт.

По дороге Панчо предупредил:

— Отец у Анхёлики немножко того. Если заметишь что-нибудь странное, не обращай внимания. Делай как я, просто не реагируй. А будет возникать, мы с ним живенько справимся.

— Живенько справимся? — спросил я в недоумении. — То есть как, мы с тобой, ты и я? В его собственном доме?

— Его жена нам только спасибо скажет. Он совершенно чокнутый. Где-то так год назад он уже был в дурдоме.

Но при сёстрах Фонт ни слова. И тем более не говори, что тебе сказал я.

— Значит, он сумасшедший, — сказал я.

— (Сумасшедший и нищий. У них раньше было две машины, прислуга, такие гулянки устраивали! А потом, не знаю, какие у него там в голове зашли шарики за ролики, но, в общем, совсем перестал соображать, опустился.

— Содержать такой дом стоит денег.

— Этот дом — единственное, что у них осталось.

— А чем занимался сеньор Фонт до того, как сошёл с ума? — спросил я.

— Архитектор, но очень плохой. Он верстал те два номера «Ли Харви Освальда».

— С ума сойти!

Тут мы позвонили в звонок у калитки, и в двери дома появился лысый тип с усами и безумным взглядом.

— Отец Анхелики, — шепнул Панчо.

— Да уж я понял, — сказал я.

Пока тип приближался к калитке большими скачками, глядя на нас с нескрываемой ненавистью, я успел подумать: хорошо, что я по другую сторону решётки. Поколебавшись с минуту, будто не зная, что делать, он отпер калитку и бросился на нас. Я отпрянул, а Панчо широко раскрыл руки, протягивая сразу обе в преувеличенном жесте приветствия. Тогда мужик остановился и протянул дрожащую руку, а затем пропустил нас внутрь. Панчо решительно зашагал к заднему флигельку, я последовал за ним. Отец-Фонт вернулся в дом, разговаривая сам с собой. Пока мы пробирались вокруг дома тропинкой, заросшей цветами, по которой можно было попасть во внутренний двор, Панчо объяснил мне, что дополнительной причиной расстройства бедного сеньора Фонта служит его дочь Анхелика:

— Мария уже потеряла невинность, — сказал Панчо, — а Анхелика ещё нет, но вот-вот потеряет, он это знает и сходит с ума.

— Откуда же он это знает?

— Чует отцовское сердце. Вот он тут и ходит весь день, пытаясь угадать, какой именно негодяй лишит его дочь невинности. Наверное, невыносимо. В глубине души я ему сочувствую, не хотел бы я быть на его месте.

— Но он подозревает кого-то конкретно или всех сразу?

— Подозревает-то он, конечно, всех — ну, за некоторыми исключениями: голубые, родная сестра… Он же не идиот.

Я не понял.

— В прошлом году Анхелика получила премию на поэтическом конкурсе имени Лауры Дамиан, можешь себе представить? А ей только семнадцать.

Никогда в жизни не слышал о таком конкурсе. Как мне потом рассказал Панчо, Лаура Дамиан — поэтесса, она погибла в 72-м году, когда ей не исполнилось и двадцати, и родители в её память назначили премию. Ещё он сказал, что кто разбирается, очень высоко ставят этот конкурс. Я посмотрел на него — во дурак! — но, как и следовало ожидать, он ничего не заметил. Я глянул вверх, и мне показалось, что в окне второго этажа пошевелилась занавеска. Может быть, просто сквозняк, но уже весь оставшийся путь до флигелька сестёр Фонт я чувствовал, что за мной наблюдают.

Внутри была только Мария.

Высокая, смуглая, чёрные волосы — как струна, тонкие губы, прямой (абсолютно прямой) нос. Характер, видимо, неплохой, хотя нетрудно догадаться, что вспышки гнева у неё продолжительны и ужасны. Мария стояла посреди комнаты, упражняясь в танцевальных движениях под музыку Билли Холидей, одновременно читая сестру Хуану Инес де ла Крус и в рассеянии нанося акварельные мазки на картину с изображением двух женщин, держащихся за руки у подножия вулкана, среди потоков лавы. Она встретила нас довольно холодно, сразу заметно, что Панчо ей совершенно до лампочки, терпит его только ради сестры, признавая, что по справедливости патио и флигелёк — не её, а обеих. На меня она даже не посмотрела.

К тому же я поспешил наговорить всякой банальщины про сестру Хуану, что ещё больше восстановило её против меня. (Не особенно к месту процитировал архиизвестные строки: «Глупцы, возводящие вины / на женщин без всяких причин, / вот