Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Встретила Мария нас так же холодно.

Панчо тоже делал всё в точности, как и вчера, то есть уселся в плетёное кресло и стал ждать Анхелику.

На этот раз я поостерёгся высказывать мнение о сестре Хуане и для начала изучил все имевшиеся там книжки. Потом, встав недалеко от Марии, но на безопасной дистанции, стал рассматривать произведение. Со вчера акварельное изображение претерпело значительные изменения. Две женщины, раньше дежурившие под вулканом достойно, серьёзно, теперь щипали друг друга за руки, одна либо смеялась, либо делала вид, что смеётся, другая либо плакала, либо делала вид, что плачет. В потоках лавы, по-прежнему красных, пунцовых, теперь плавал мусор, контейнеры из-под бытовой химии, лысые куклы и плетёные корзинки с крысами. Одежды двух женщин сделались местами рваные, местами грубо залатанные. В небе (то есть там, где был верх картины) заваривалась гроза, а внизу Мария записала прогноз погоды в Мехико на сегодня.

Картина была чудовищна.

Потом пришла вся светящаяся Анхелика, вдвоём с Панно они снова расставили ширму. Я сидел, задумавшись, пока Мария писала, — не оставалось уже ни малейших сомнений, что Панчо притаскивает меня к Фонтам, чтобы я занимал и отвлекал Марию, пока он проводит время с сестрой. Как-то несправедливо. Перед этим, в китайском кафе, я спросил, считает ли он себя висцеральным реалистом. Он завернул длинный и неоднозначный ответ. Про рабочий класс, про наркотики, Флореса Магона{16}, знаковые фигуры Мексиканской революции… Потом сказал, что собирается дать стихи в новый журнал Белано и Лимы. А если они не напечатают, пусть идут к чёртовой матери. Не знаю почему, но у меня такое ощущение, что единственная мечта Панчо — переспать с Анхеликой.

— Всё нормально, Анхелика? — спросила Мария, когда начались те же стоны, что и вчера.

— Да, да, всё нормально. Ты не можешь пойти погулять?

— Хорошо, — сказала Мария.

Мы опять оказались за металлическим столиком под вьющимся виноградом. По непонятным причинам я как-то совсем упал духом. Мария принялась рассказывать истории из своего с Анхеликой детства, в которых не было ровным счётом ничего увлекательного — видно было, что она убивает время, а я слушаю с поддельным вниманием. Как они пошли в школу, как весело было в доме, потом старшие классы, страсть обеих к поэзии, как обе хотят путешествовать по разным странам, о «Ли Харви Освальде» (в номер вошли произведения обеих сестёр) и о премии Лауры Дамиан, которую получила Анхелика… Дослушав до этого места, не знаю почему — может быть, потому, что Мария на минуту замолчала, — я спросил, кто такая Лаура Дамиан. Чистая интуиция. Мария сказала:

— Поэт. Она рано умерла.

— Это я слышал. В двадцать лет. Но кто она такая? И почему я её никогда не читал?

— А Лотреамона ты читал, Гарсиа Мадеро? — спросила Мария.

— Нет.

— Значит, нет ничего удивительного в том, что ты не знаешь Лауру Дамиан.

— То есть ты утверждаешь, что это я тёмный? Большое спасибо.

— Я не утверждаю. Просто тебе ещё мало лет. Уж не говоря о том, что единственная книга Лауры Дамиан, «Источник муз», вышла в некоммерческом издании. Родители напечатали за собственный счёт уже после смерти Лауры, они так ею гордились… Всё, что она писала, она первым показывала им.

— Богатые, что ли?

— Почему ты так думаешь?

— Ну, если они назначают из своего кармана ежегодную премию?

— Во-первых, не будем преувеличивать, Анхелика не так уж много получила, с этой премией дело не столько в деньгах, сколько в престиже. Да и престиж, скажем прямо, раздутый. Не забывай, что участники — только поэты до двадцати.

— То есть как Лаура. Жуть.

— Да какая там жуть, просто всё это очень печально.

— А на вручении-то ты была? Что, родители сами вручают?

— Естественно.

— Где? У них дома?

— На факультете.

— Каком факультете?

— Философии и литературы. Где училась Лаура.

— В общем, жуть.

— Особенной жути я тут не вижу ни с какой стороны. Жуть берёт скорей от тебя, Гарсиа Мадеро.

— Знаешь что? Меня раздражает, когда меня называют Гарсиа Мадеро. Я же тебя не называю «Фонт».

— Все так тебя называют, почему я должна по-другому?

— Ладно, неважно, расскажи ещё про Лауру Дамиан. А ты сама подавала на конкурс?

— Подавала, но победила Анхелика.

— А до Анхелики?

— Студентка УНАМа, которая учится на медицинском. Из Агуасалиентеса.

— А до неё?

— А до неё никто, потому что конкурса ещё не было. На следующий год, может быть, подам. А может, и нет.

— И что будешь делать с деньгами, если выиграешь?

— Уж это я точно решила. Поеду в Европу.

Несколько секунд мы оба молчали: Мария Фонт думала о неизведанных странах, а я — о ещё неизведанных ею мужчинах, которые только и ждут, как забраться с ней в койку. От этой мысли мне сделалось дурно. Неужто влюбляюсь в Марию?

— А как погибла Лаура Дамиан?

— Её сбила машина в Тлалпане. Ни сестёр, ни братьев, одна у родителей, их эта смерть раздавила. По-моему, мать чуть не покончила с собой. Ужасно, когда кто-нибудь умирает в таком возрасте.

— Просто ужасно, — подтвердил я, воображая Марию Фонт в объятиях двухметрового англичанина, разве что не альбиноса, протискивающего длинный розовый язык меж её узких губ.

— Знаешь, у кого можно узнать про Лауру Дамиан?

— У кого?

— У Улисеса Лимы. Они были друзьями.

— С Улисесом Лимой?

— Да, всюду вместе — учились, ходили в кино, обменивались книгами, не разлей вода.

— Я и понятия не имел, — сказал я.

Тут мы услышали звуки из флигелька и на мгновение замерли в ожидании.

— Сколько лет было Улисесу Лиме, когда погибла Лаура Дамиан?

Мария ответила не сразу.

— Улисеса Лиму зовут вовсе не Улисес Лима, — наконец сказала она севшим голосом.

— То есть это его литературный псевдоним?

Мария кивнула головой, уткнувшись глазами в изгибы лозы, вьющейся по стене.

— А как его зовут на самом деле?

— Альфредо Мартинес или что-то в этом роде. Я уже забыла. Но в те времена, когда он знал Лауру, он ещё был не Улисес. Это имя придумала Лаура Дамиан.

— Надо же, как интересно.

— Все говорили, что он влюблён в Лауру. Но, мне кажется, он с ней не спал. Думаю, она умерла девственницей.

— В двадцать лет?

— Ну да, а что в этом такого?

— Нет, ничего, конечно.

— Грустно всё это, правда?

— Что грустно, то грустно. А сколько тогда было лет Улисесу, ну там — Альфредо Мартинесу?

— На год меньше, чем ей — девятнадцать, восемнадцать…

— И тут вдруг, как гром среди ясного неба — смерть