Дикие сыщики - Роберто Боланьо

— Он в больницу попал. Я слышала, чуть ли не при смерти. Врачи не могли понять, что с ним, а только что при смерти. Я навещала в больнице и всё это видела. А потом в один день всё закончилось, он пришёл в норму. Как выкарабкался, совершенно неясно — так же неясно, как то, чем он, собственно, заболел. А потом ушёл из университета и основал свой журнал, ты же видел?

— «Ли Харви Освальд», ну да, — соврал я и тут же подумал, чего же он мне его не показал, когда я приходил на чердак, хоть в руках подержать.

— Какое чудовищное название для альманаха поэзии.

— Почему, вполне ничего. Мне нравится.

— По-моему, просто безвкусица.

— А ты бы как назвала?

— Не знаю. Мексиканская сюрреалистская секция, может быть.

— Оригинальная мысль.

— А ты знаешь, что мой отец делал им дизайн для номера?

— Да, я что-то слышал от Панчо.

— Дизайн — это лучшее, что там есть. А теперь отца травят.

— Травят? Кто ж его травит, висцеральные реалисты? За что же его травить? По-моему, наоборот.

— Да нет, не висцеральные реалисты, а другие архитекторы у них в бюро. Завидуют, наверно, что он такой символ среди молодёжи. Теперь все они мстят. За журнал.

За «Ли Харви Освальда»?

— Ну да, он же делал набор у себя в бюро, и теперь все хотят, чтоб и он отвечал за последствия.

— Какие же могут быть последствия?

— Тысяча разных вещей. Вот и видно, что ты не знаешь Улисеса Лиму.

— Почему, я его знаю, — сказал я, — но не могу представить…

— Это бомба замедленного действия.

В этот момент я заметил, что уже стемнело и мы не видим друг друга, а только слышим.

— Хочешь знать правду? Всё это враньё. Никакого журнала я в глаза не видел. Ты даже не можешь представить, как я хотел бы подержать его в руках! Это можно как-нибудь сделать?

— Легко. Могу даже тебе подарить, у меня несколько экземпляров.

— А Лотреамона дашь почитать?

— Могу, только Лотреамона ты должен вернуть, это мой любимый поэт — не единственный, но любимый.

— Конечно, верну, — пообещал я.

Мария вошла в дом. Я остался один, на мгновение мне показалось, что никакого Мехико вокруг не существует. Потом я услышал внутри флигелька голоса, вспыхнул свет, я решил, что очнулись Анхелика с Панчо, подумал, что Панчо сейчас выйдет за мной в патио, но ничего не случилось. Когда вернулась Мария с двумя номерами журнала и «Песнями Мальдорора», она тоже заметила, что во флигельке зажёгся свет, и тоже подождала, не позовут ли. Внезапно, когда я меньше всего был готов, она поинтересовалась, спал ли я когда-нибудь с женщиной.

— Ну, естественно, спал, — соврал я второй раз за день.

— Ну и как, трудно было найти, с кем первый раз переспать?

— Немножко, — сказал я, предварительно обдумав ответ. Я заметил, что голос её снова сел.

— У тебя кто-нибудь есть?

— Сейчас нет, — сказал я.

— С кем же ты в первый раз? С проституткой?

— Да нет, с одной девчонкой из Соноры. В прошлом году. Мы встречались всего-то дня три, в прошлом году.

— И больше ни с кем?

Я почувствовал искус рассказать о своём приключении с Бригидой, но почему-то решил этого не делать.

— Больше ни с кем, — сказал я и почувствовал себя как безнадёжный больной.

16 ноября

Позвонил Марии Фонт по телефону. Сообщил, что надо бы встретиться. Можно сказать, умолял. Договорились в «Кито». Когда, часов в семь, она вошла в кафе, в неё с самых дверей вперились взгляды и провожали её, пока она не села за столик.

Мария великолепна: оахакская блуза, тесные джинсы, кожаные сандалии, на плече полный книг и тетрадей коричневый рюкзачок со светло-бежевыми лошадками.

Я попросил, чтоб она что-нибудь почитала.

— Завянь, Гарсиа Мадеро, — сказала она.

Не знаю почему, я расстроился. Мне было просто физически необходимо услышать, какие она сочиняет стихи, её собственным голосом. Но атмосфера, согласен, не та — в кафе «Кито» трудно даже перекричать шум, гомон и хохот. Я вернул ей Лотреамона.

— Уже прочитал?

— Конечно, — сказал я. — Всю ночь не спал. И это, и «Ли Харви Освальда». Классный журнал, жалко, больше его не печатают. Твои тексты, кстати, мне очень понравились.

— Так ты что же, сегодня так и не спал?

— И не спал, и не хочется. Наоборот, супербодрость.

Мария Фонт посмотрела мне в глаза и улыбнулась. Подошла официантка и спросила, что она будет заказывать. Ничего, сказала Мария, мы уже уходим. На улице я спросил, куда она так торопится, и она ответила, что никуда, просто «Кито» — не любимое её заведение. Мы прошли по Букарели до самой Реформы, перешли улицу и оказались на авениде Герреро.

— Квартал проституток, — сказала Мария.

— А я и не знал.

— Дай я пойду с тобой под руку, чтобы меня с ними не перепутали.

На самом деле, улица ничем не отличалась от той, по которой мы только что шли. Такое же оживлённое движение, такая же толпа на тротуарах, как и на улице Букарели. Но несколько позже (возможно, под влиянием слов Марии) я стал замечать отдельные знаки. Во-первых, освещение. Фонари на Букарели горят белым светом, а на авениде Герреро с каким-то янтарным оттенком. Машины: на Букарели они очень редко стоят у тротуара, а на Герреро — сколько угодно. Кафе и бары на Букарели всегда с открытой дверью и ярко освещены, а на Герреро, хотя их и много, они как-то свёрнуты внутрь, без окон, выходящих на улицу, для посторонних вход воспрещён — или как минимум неочевиден. И последнее — музыка. На Букарели её вовсе не слышно, один рёв машин и гул голосов, а на Герреро, стоит только пройти чуть дальше, особенно от угла Виолеты до Магнолии, она царит над всеми звуками, доносясь из баров, открытых машин, из портативных радиоприёмников, из освещённых окон каких-то зданий с сомнительными фасадами.

— Мне эта улица нравится, когда-нибудь я сюда перееду, — сказала Мария.

Небольшая команда путан подросткового возраста обступила старый кадиллак у бортика тротуара. Мария остановилась и окликнула одну из девчонок:

— А, Лупе, привет, какая встреча!

Лупе — худая-худая, с коротко стрижеными волосами, — как мне показалось, по внешности не уступала Марии.

— Мария! Подруга! Ты как? Тыщу лет не видались! — сказала она, обнимаясь с Марией.

Товарки Лупе, рассевшиеся на капоте, ревниво пожирали Марию глазами. На меня они едва взглянули.

— Я уж думала, ты на том свете, — безо всяких переходов заметила Мария. Я обалдел от её прямоты. В её