Дикие сыщики - Роберто Боланьо

При выходе из туалета освещение бара резануло мне по глазам. Всё кричало, и некоторые подпевали аккордеону слепого, играющему болеро (или так показалось), звучали слова о несчастной любви, что со временем только становится горше. Белано и Лима держали какие-то книжки, каждый по три, и их можно было принять за студентов вроде меня. Прежде чем выйти, мы плечом к плечу подошли к стойке, заказали себе три текилы и выпили залпом, и только потом уж, смеясь, вывалились из бара. Покидая «Перекрёсток», я ещё раз оглянулся в надежде увидеть Бригиду в двери у подсобки, но там её не было.

Книги в руках у Улисеса Лимы:

«Manifeste electrique aux paupieres de jupes»[3] Мишеля Бульто{5}, Маттье Мессажье{6}, Жан-Жака Фоссо, Жан-Жака Нгуена Тата, Жиль Берта-Рам-Сутренона Ф. М. и других поэтов-участников электрического движения, наших французских (надо думать) собратьев.

«Sang de satin»[4] Мишеля Бульто.

«Nord d'ete naître opaque»[5] Маттье Мессажье.

У Артуро Белано:

«Le parfait criminel»[6] Алена Жуффруа{7}.

«Le pays оù tout est permis»[7] Софи Подольски{8}.

«Cent mille milliards de poèmes»[8] Раймона Кено{9}. (Эта последняя — сильно зачитанный ксерокс, горизонтальные полосы придали ей вид удивлённой растрёпанной розы, распадающейся лепестками на все стороны света).

Чуть позже мы встретились с Эрнесто Сан Эпифанио, который тоже имел при себе три книги. Я попросил посмотреть. Это были:

«Little Johnny's Confession»[9] Брайана Паттена{10}.

«Tonight at Noon»[10] Адриана Хенри{11}.

«The Lost Fire Brigade»[11] Спайка Хокинса{12}.

11 ноября

Улисес Лима живёт в мансарде на улице Анауак, рядом с Повстанцами. Крошечная комнатушка три на два, загромождённая книгами. В единственном окошке размером с бычий глаз виднеются крыши и окна других чердаков, где со слов Монсивайса{13} в передаче Улисеса Лимы ещё нередки человеческие жертвоприношения. В комнатушке матрас на полу, днём, или когда приходят гости, Лима его скатывает, и получается диван. Еще хлипкий столик, поверхность которого без остатка покрывает пишущая машинка, и один стул, так что гости должны или сидеть на матрасе, или стоять. Сегодня нас было пятеро: Лима, Белано, Рафаэль Барриос и Хасинто Рекена, стул занял Белано, матрас — Барриос и Рекена, Лима стоял (иногда принимаясь расхаживать), я сел на пол.

Мы говорили о стихосложении. Моих стихов здесь никто не читал, но ко мне отнеслись, будто я такой же висцералист, как все. Вот что значит спонтанное родство душ!

Часов в девять вечера появился Фелипе Мюллер, ему восемнадцать, и до моего вторжения он был здесь самым молодым поэтом. Чуть позже мы все пошли в китайскую столовую ужинать и до трёх ночи гуляли, беседуя о литературе. Наши мнения полностью совпали в том, что мексиканскую поэзию пора менять. Положение наше (насколько я понял), меж вотчинами Октавио Паса и Пабло Неруды, весьма неустойчиво. Как между молотом и наковальней.

Я спросил их, где можно купить книги, которые они приносили вчера. Ответ меня не удивил: их крадут в магазинах, в районе Роса во французском книжном, а в районе По-ланки — в «Бодлере» на улице генерала Мартинеса. Я ещё хотел разузнать про авторов, и среди всего прочего мне сообщили о жизни и деятельности «электриков»: Раймонд Кено, Софи Подольски и Алена Жуффруа. (Всё, что читает один висцеральный реалист, читается потом всеми.)

Фелипе Мюллер спросил (вероятно, чуть-чуть уязвлённый), читаю ли я по-французски. Я ответил, что со словарём. И задал ему тот же вопрос. Ты-то уж наверняка знаешь французский? Ответ получил отрицательный.

12 ноября

Встретил Хасинту Рекену, Рафаэля Барриоса и Панчо Родригеса в кафе «Кито». Они показались часов в девять вечера, я помахал от столика, где перед этим с пользой провёл три часа (читал и писал). Меня познакомили с Панчо Родригесом. Он невысокий, как Барриос, с лицом двенадцатилетнего мальчика, хотя на самом деле ему двадцать два. Мы друг другу понравились с первого взгляда. Болтает он без передышки. От него я узнал, что ещё до того, как появились Белано и Мюллер (они оказались в Мехико только после переворота, когда к власти пришёл Пиночет, так что в первую группу не входили), Улисес Лима выпустил журнал со стихами Марии Фонт, Анхелики Фонт, Лауры Дамиан, Барриоса, Сан Эпифанио, какого-то Марсело Роблеса (этого имени я ещё не слышал) и братьев Родригесов — Панчо и Монтесумы. Если верить Панчо, два лучших поэта в стране — это он сам и второй — Улисес Лима, его лучший друг. Журнал (два номера, оба за 1974 год, назывался «Ли Харви Освальд», и Лима издал его полностью за свой счёт. Рекена (который тогда еще не был в группе), а также и Барриос, подтвердили слова Панчо. Именно так зародился висцеральный реализм, сказал Барриос. Впрочем, Панчо Родригес считал иначе. По его мнению «Ли Харви Освальд» погиб в самом зачатке, едва-едва о нас начали узнавать, а чтобы висцерализм распространился по-настоящему, нужно ещё издавать. Среди кого распространился? Ну, среди поэтов, студентов-философов и филологов, среди девчонок, которые пишут стихи и толпами сбегаются в студии, так что теперь этих студий в Мехико пруд пруди. Барриос и Рекена не согласились, хотя о журнале отозвались с ностальгией.

— И много таких поэтесс?

— Говорить «поэтесса» нельзя, — сказал Панчо.

— Надо «поэт», даже если про женщину, — поправил Барриос.

— Всё равно, много таких?

— Как никогда раньше в истории, — заявил Панчо, — Только вглядись, и на каждом углу подвернётся девчонка, шкрябающая о своих маленьких горестях.

— Где же Лима взял деньги на издание «Ли Харви Освальда»? — спросил я, на всякий случай решив пока не развивать тему шкрябающих девчонок.

— Ты себе не представляешь, Гарсиа Мадеро, на что способен такой человек, как Улисес Лима, ради поэзии, — сказал Барриос мечтательно.

Потом мы обсуждали название журнала, которое показалось мне гениальным.

— Постойте, я что-то не понял, он хочет сказать, что поэты — ли харви освальды? Верно?

— Более-менее так, — сказал Панчо Родригес, — Я предлагал «Выблядки сестры Хуаны»{14}, по-нашему, по-мексикански, но что тут поделаешь — наш общий друг тащится с американы, чтоб всё как у гринго.

— На самом деле, Улисес слегка опасался, что уже есть издательство с таким названием, но оказалось, это ошибка, поэтому можно взять название для журнала, — сказал Барриос.

— Какое издательство?

— «П.-Ж. Освальд», в Париже, они напечатали книжку Маттье