Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
И тут я услышал голос мамы, поднял голову. Увидел ее руку. Схватился, и мама выдернула меня в жизнь…
Подобного было немало. Да и не напрямую спасала. Например, когда я хотел уйти из школы после восьмого класса и поступить в автодор (зачем? для чего? – я совершенно не интересовался техникой), настояла, чтобы получил среднее образование. И я, троечник, но старожил класса (у нас в школе мало кто учился с первого по десятый – было много детей военных), добрался до аттестата, который дал мне возможность в конце концов оказаться в Литературном институте.
Конечно, маме не нравились мои кульбиты: после школы умотал в строительное училище в Ленинграде, после армии поступил в пед и через полгода бросил, поступил в Минусинске в училище культуры, снова бросил, пошел работать в театр вахтером-сторожем, выдержал полгода и уволился, хотя тогда, в девяносто шестом году, люди держались даже за ту работу, где не платили. Вернее, задерживали зарплату на многие месяцы – романтика начала девяностых, когда бизнесмены с нуля становились чуть ли не олигархами, а пацаны и умные проститутки – королями жизни и светскими львицами, прошла. Люди искали надежные места и готовы были ждать, когда всё наладится и за труд станут выдавать деньги.
И вот в этом, кажется, самом мрачном, самом трудном году девяностых я заявляю, что отправил рассказы в Литинститут, прошел творческий конкурс и мне надо через три месяца ехать в Москву, пытаться поступить. С аттестатом, полным троек, без знания иностранного языка, со слабой грамотностью по русскому…
Мама первая и активно (ужасное слово, но не могу найти лучшее на замену) поддержала меня. Активнее, чем отец. Может, он не верил, что поступлю, может, заревновал или предвидел, что моя писательская судьба будет драматичной, как и его. (Предвидение, если оно было, в отношении меня не оправдалось, слава богу; но что там дальше…) Не знаю. В любом случае, мне повезло. Очень повезло. Даже в том совпадении, когда я решил бросить институт и уехать в Питер и мне встретился Денис, басист нашей группы и мой будущий свояк.
Впрочем, почему «даже». Это было одно из главных везений. Но если бы мама тогда сказала «нет»…
Сказала бы это слово и привела бы множество аргументов: надо строить новый дом, надо возделывать огород и зарабатывать на квартиру, да и попросту хватит поступать и бросать. Или кивнула бы: «Езжай, но у нас нет возможности тебе помогать». Что бы было? Нет тех рыбных обозов, с какими я мог бы отправиться в Москву.
Продавали редиску, лук, вовремя подоспевшую викторию, собрали сумму на билет, на кое-какое житье и отправили меня, двадцатичетырехлетнего оболтуса, на экзамены.
А пойди я учиться в автодор, окончи кызылский пед, минусинский кулёк; стань я дорожником (или на кого там учат в автодоре), учителем истории, кларнетистом… Я бы вряд ли перестал писать (а писал и пишу я почти каждый день), но наверняка бы с публикациями у меня было куда хуже. А невостребованный графоман – это страшное и несчастное существо. Приходилось сталкиваться.
Вспоминалось, представлялось. Представлялись мои альтернативные жизни. Если бы мама в свое время надавила, то одна из них или какая-нибудь еще, но не эта, случившаяся, стала бы реальной.
Да, родители вполне могли повлиять на мою, извините за высокопарность, судьбу. Хотя я в семнадцать лет уехал из дому, но до сих пор прочно связан с родителями, их мнение для меня много значит.
Хм, «могли повлиять»… Повлияли, влияли не раз… Трудно выразить сложное…
В военкомате не хотели делать отметку в моем приписном свидетельстве, когда я собрался ехать учиться в Ленинград. А без нее меня бы в училище не приняли. Я рассказал родителям об этом, и отец отправился в военкомат со мной. Стал требовать поставить эту самую отметку. Военком, или кто там, объяснял, что ехать бессмысленно, ему (мне) через три месяца исполнится восемнадцать. «Но эти три месяца у него есть! Это его три месяца!» – сказал отец так убедительно, что меня отпустили.
А могли бы родители убедить, что ехать действительно не стоит, тем более на другой край страны. Подработай эти месяцы, нам помоги. С деньгами опять же было не очень…
Услышал звук мотора. Ободрился, встряхнулся. Наконец-то. Но быстро понял – это не автобус. Другой звук, легковушки. И вот она выскочила из-за поворота, из-за деревьев.
Я вынул руку из кармана пуховика, протянул, голосуя.
Машина остановилась, стекло на передней пассажирской дверце опустилось. «Не будет сёдни автобуса». «Почему?» – мыкнул я сквозь одеревенелые губы. «За минус сорок автобусы не пускают». У меня, как говорится, оборвалось внутри; действительно, будто что-то оборвалось.
«Возьмите меня, – попросил, – мне надо…» «Да мы полные, тем боле – до Знаменки только».
Стекло поднялось, машина поехала дальше, крутя спиралькой хвоста – дымом из выхлопушки.
Лезть за мобильником не хотелось (и вообще шевелиться); я понимал, что до одиннадцати, на которые назначены похороны, еще далеко. Впрочем, если еще простою час, то уже не успею. Лене звонить, просить, чтоб приехала? Неудобно. Она ведь позавчера предлагала остаться у нее. Да она и так столько делает для нас… теперь для меня… Сделала для нашей семьи…
Следующая машина меня забрала. Я успел. Лена подхватила на автовокзале. Около одиннадцати мы были у морга. Гроб с мамой погрузили в «газель», я сел на то же место, что и три месяца назад. Ровно. День в день.
Кладбище. Гроб поставили на низенькие, какие-то специальные табуретки рядом с ямой и с отцовской могилой. На его могиле были еще свежие, яркие венки и фотография. Он будто смотрел, как сейчас рядом положат его жену, с которой они прожили пятьдесят два года.
Разно прожили. И дружно, и с ссорами. Но прожили вместе. И умерли, по большому счету, в один день.
Идеальных семей, наверное, не бывает. Только в каких-нибудь книжках и фильмах. Хотя сейчас в моде книги, где родители постоянно ссорятся, орут на детей. И у детей психологические травмы. И эти повзрослевшие дети теперь об этом пишут. Автофикшн.
Мне родители психотравму не нанесли. Спасибо…
«Я в машине подожду», – сказала Лена. Я кивнул.
Снова, спустя двое суток – эти двое суток казалось, что мама живая, где-то в больнице, – зарыдалось. Колюче, сухо.
Стоял над гробом и рыдал-рычал.
Мама словно спала. Как тогда, на кровати в комнате… И мне хотелось остановить, запретить… Как это спящую хоронить?..
Потом пошли слезы, стало легче.
Я посмотрел
