Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Актер извинился, сказал, что как раз уезжает в Абакан, а Гусева пришла. Даже с букетом. Спасибо ей. Без нее и без моей жены прощание было бы совсем каким-то унизительным. Да и вообще не такого прощания отец заслуживал.
Был ноябрь двадцать первого года. Свирепствовал ковид, который чудесным образом исчезнет после двадцать четвертого февраля. В тесном… хотел сказать «холле», но на самом деле тесной прихожей морга гробы с покойниками стояли чуть ли не один на другом. Страшная картина; жена глянула и сразу выскочила… Вот мой отец. Седая борода, что отросла за полтора месяца болезни, сбрита, лицо темное, сухое. Брови сдвинуты. «Страшный какой», – сказал один из парней, занимавшихся погрузкой гробов. Оглянулся на меня, наверное, увидел сходство, на лице мелькнули испуг и неловкость. Мне тоже стало неловко, вышел на улицу.
Было тепло; скорее сентябрьская погода, а не середины ноября.
«Сенчины, – позвали. – Пора».
Жена поехала с Леной, Галина Гусева сослалась на дела. В «газель» сели мы с мамой.
«Гроб открытый оставить или закрыть?»
Я попросил, чтобы закрыли. Дорога наверняка будет ухабистой, отец будет вздрагивать. Не надо этого видеть.
Морг находился на окраине города. Склады вокруг, контейнеры, бетонные заборы. Никакой торжественности… Но эта окраина как раз ближайшая к кладбищу. Ехали недолго.
«Когда Катю хоронили, тоже было тепло, – сказала мама. – Вот как ноябрь для нашей семьи… И моя мама в ноябре, и дочь в ноябре, и муж…»
Я вместо слов взял ее за руку.
Много лет мама рассказывала, что на похоронах Кати какая-то старуха закричала, что простоволосую хоронить нельзя, и в последний момент повязала Кате темный платок. «А она вся в белом была, такой венчик красивый, и тут этот платок. Не могу простить себе, что не остановила». Я ожидал этого воспоминания и сейчас, но мама не вспомнила. По крайней мере вслух. И хорошо.
Кладбище, прощание. Мама плакала трудно, со стоном. Мне не плакалось. Я пожал отцу плечо. Вернее, ткань пиджака на плече…
Теперь крышки гробов не забивают, а защелкивают. Нет этого раздирающего душу: «Тук, тук, тук». Но и что-то важное с этим стуком ушло. Стук был зна́ком, что всё. Всё – никогда больше не увидеть родного, дорогого лица. Недаром так часто до сих пор говорят: «Вбил последний гвоздь в крышку гроба». Значит – окончательно, бесповоротно, навсегда.
Не исключено, что нечто подобное думал я и тогда, на похоронах отца. Иногда мне стыдно: в самые важные моменты во мне продолжает жить литератор. «Вот это надо запомнить, вот это можно будет использовать», – нашептывает он. Даже во время ссор с бывшей женой я старался зафиксировать в памяти фразы, которыми мы друг друга оскорбляли, обвинения, которые сыпались, как из дырявого мусорного мешка, – потом может пригодиться при описании семейной ссоры…
После похорон Лена привезла нас в кафе. «Хуторок», кажется. В центре старой части Минусинска. Напротив дома-музея Кржижановского, у которого в гостях бывал Ленин. И из-за этого музея весь райончик вокруг сохраняют в стиле конца позапрошлого века. Даже памятник красному партизану Щетинкину выглядит как-то по-старинному.
Двух– и одноэтажные каменные дома с незамысловатой, но все равно радующей глаз лепниной, узорчиками из кирпича. Дом-музей деревянный, внутри ограды, помню, надворные постройки, этакая типичная сибирская усадьба дореволюционной эпохи.
Мне знакома эта часть города лет с двенадцати. Баба Валя с дедой Сеней как-то решили переехать из Кызыла в Минусинск, и мы с сестрой гостили у них летом. Много гуляли по городу. Нам нравилось после Кызыла, в котором почти нет старых зданий.
Да, некоторые события, да и не только события вроде бы далекого прошлого вдруг оказываются рядом. Ты не только видишь, а слышишь, носом чуешь то, что существовало тогда, тридцать – сорок лет назад. Вообще, не прошлое оказывается рядом, а сам на секунды, а то и минуты оказываешься в нем. Становишься десятилетним, двадцатилетним, тридцатилетним.
И сейчас я оказался в Минусинске восемьдесят пятого года. Как раз в том райончике, где находится «Хуторок». Мы идем с Катей по утренней летней улице. Бабушка отпустила нас погулять, дала рубль.
Сначала мы отправляемся на рынок. Тогда не Старый рынок, а просто рынок, так как Торгушки еще нет, многоэтажные дома в той, за протокой Енисея, части города только начинают строить… Минусинску предрекали грандиозное будущее – невдалеке запущен Электрокомплекс, выпускающий уникальные приборы, сюда едут рабочие и инженеры.
Через какие-то четверть века от Электрокомплекса останутся руины и бетонная, с разъехавшимися швами дорога…
На рынке много чего интересного. Особенно сокровища старьевщиков. Меня интересуют разные железки с клеймами, а Катю – брошки, открытки, статуэтки. Мы ничего не покупаем, но рассматриваем долго, тщательно, жадно. Старинные вещи, как и старинные дома, нас завораживают.
Старушки торгуют овощами, ягодами. Нас этим не удивишь – овощи есть у бабушки с дедушкой, грибы и ягоды мы собираем в бору. Ну и крыжовник, смородину, викторию можем поесть прямо на огороде. А вот разные самодельные половички, шапки, шарфы, войлочные тапки с узорами – это красиво.
Заглядываем в мясной павильон – продолговатое строение из бруса с большими окнами под высоким потолком.
Потолок высокий, но воздух в павильоне спертый, тяжелый, в нос ударяет запах парного мяса, и нас начинает тошнить. Хотя вид у розовых и ярко-алых кусков, конечно, аппетитный. И сразу хочется есть. Вот так: и голод, и тошнота. Мы выбегаем.
Раз в неделю или реже бабушка снаряжает деду Сеню на рынок за мясом. Долго объясняет, какое и сколько купить. «Корейка, шейка, бедро, лытки…» Вкусные слова. Потом, когда деда возвращается с тяжелой сумкой, бабушка то радуется, то ругается, что купил не то или несвежее. Потом режет мясо на куски и раскладывает в мутные, стираные полиэтиленовые пакетики…
Еще недавно мы с сестрой удивлялись, почему в магазинах мясо появляется редко и за ним сразу выстраивается очередь, а на рынке лежит свободно и даже портится. Нам объяснили взрослые: на рынке продают мясо люди, которые сами вырастили свинью, бычка, барашка, и поэтому цены там намного выше, чем в магазине… Позже мы узна́ем, что это не совсем так, точнее, не всё так просто, но в то время объяснение показалось более-менее ясным.
От рынка идем мимо разных маленьких магазинчиков, будочек ремонта обуви, парикмахерской, какого-то кустарного ателье, керосиновой лавки (меня в нее иногда отправляли с бидоном
