Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Замечаю: ем жадно и безобразно. За салфетками не сходил – вместо них использую кусочки хлеба, а потом кидаю их в рот. Рыбьи кости лежат на газете… Ну и что, что ем вот так, – не перед кем мне себя стеснять, я один, никто меня не видит.
Раньше на стенах висели фотографии мои и сестры, на книжной полке – снимок нашей семьи, все четверо. Фотографии я убрал десятого или одиннадцатого февраля, после смерти мамы и перед похоронами…
Маму забрали вызванные парни из ритуальной службы. Вынесли в одеяле, под которым она умерла. Перед этим я посидел рядом с ней. Лицо мамы было спокойно, она лежала на боку, словно смотрела в окно, потом закрыла глаза и уснула. Так же, мама рассказывала, умер и отец: смотрел, смотрел в окно, закрыл глаза; она его долго не тревожила – думала, спит…
Да, маму унесли, а Лена привезла меня сюда. Изба была еще более промерзшей, нежилой, чем в декабре. Вода в баке, стоявшем на полу, замерзла, кажется, до сердцевины. Но бак не лопнул… Воду эту я натаскал перед прошлым отъездом, мама попросила, чтоб был запас… На холодильнике стоял домашний цветок. Листья зеленые.
«Давай заберу», – предложила Лена. Я согласился, конечно. Спустя месяц она прислала мне фото этого растения. Оно окрепло, как-то пожирнело…
Искали вещи на похороны. Когда-то мама мне показывала сверточек, он лежал в ящике возле ее кровати, но теперь сверточка там не было. Лена пообещала купить и уехала. А я растопил печь, та задымила. Пришлось час или больше торчать во дворе, ждать, пока дым вытянет.
О чем я тогда думал? Был словно в полусне или пьяный. У меня редко бывает, что пьяным я хожу, что-то делаю, решаю вопросы. Но иногда случается. И нечто схожее с таким состоянием было тогда. Чтоб не замерзнуть, я ходил от избы до калитки, потом пробрался по снегу – его уже выпало почти по колено – до теплицы, попытался зачем-то ее открыть, но не смог, нужна была лопата. Вернулся. Постоял перед поленницей возле сортира, затем перед поленницей возле бани, потом возле дома. Дров было много. Вернее, если здесь жить и топить, то как раз до тепла, до апреля, а так… Скорее превратятся в труху, чем истопятся.
И, помню, нетрезво, хмельно досадовал, что вот столько затрачено труда на колку чурок, денег на покупку и, получается, напрасно.
Время от времени заскакивал в избу, задерживая дыхание, жмуря глаза, открывал печку, бросал в нее полешки. Сухие, помельче, чтоб скорее разгорелось и наладилась тяга.
Замерзал, курил, несколько раз сообщал Чиче, что вот хозяйки больше нет. Та смотрела на меня голодными, недобрыми глазами, но не лаяла, ничего не просила.
Уже смеркалось, красный круг солнца сползал в бор, оставляя грязно-багровые разводы на небе. А на юго-востоке, там, где находилась Тува, уже появились звезды. Ночь обещалась быть ясной, а значит, морозной.
В конце концов я смог устроиться в избушке. Ну, находиться в ней. Ноздри щипало, глаза немного слезились. Я оставил приоткрытыми окно и дверь, и воздух заметно очищался. В печке завывало.
Принес воды из колодца, сделал у печки две горки дров: из сухих и тех, что наколол в декабре. Закрыл сначала дверь, потом окно. Поначалу казалось, что в доме почти тепло, но снял пуховик и сразу стал мерзнуть. Всё было ледяным – стул, клеенка на столе, покрывало на диване, посуда. Сидеть было невозможно; я, поеживаясь, ходил по кухне в сапогах. Ноги окоченели – ну так больше часа на улице, теперь вот в помещении, где тоже за минус, по крайней мере, возле пола.
Хотел надеть мамины валенки, но сразу понял – они малы, да и от мысли, что сую ноги в стылую обувь, затрясло еще сильнее.
Снова надел пуховик, лег на диван, ноги положил на стул, шевелил пальцами. Они терлись друг о друга, как сосульки. Мелко, неглубоко дышал прокопчённым воздухом, выпуская пар… На столе лежал пакет с едой и бутылкой водки. Хотелось выпить, но я боялся начинать в холоде. Сначала надо протопить.
Вставал, подходил к печке, грел руки над плитой. Чаще чем надо открывал топку, пытаясь втиснуть туда новое полено…
Обогреватель был (и есть), но слабенький. Больше тарахтит, чем греет… Сколько лет я собирался купить масляный, надежный, но так и не собрался. Года три назад купил теплый пол под ламинат или ковролин и так и не положил. Всё другие, более важные, казалось летом, когда здесь жил, были дела… И сколько раз предлагал купить хотя бы однокомнатку в Минусинске или снимать квартиру в зимние месяцы, но мама была категорически против. Вместо этого в конце концов баню решила строить, на которую ушло почти восемьсот тысяч. А за миллион с небольшим вполне можно было квартирку приобрести.
Теперь уже вряд ли уложу этот пол, вряд ли и обогреватель куплю. Хотя… Хотя если и с нынешней женой придется расстаться, этот домик окажется моим приютом и убежищем. (Не делить ведь квартиру…) Ну тогда и буду приводить его в порядок. Если силы останутся…
Глотаю рюмку водки и снова оказываюсь там, в феврале.
Постепенно воздух теплел. Можно было ходить без пуховика. Можно было заняться приготовлением еды. Чем я тогда поужинал? Не помню. Наверное, колбасу пожарил или пельмени сварил. В общем, чем-то на скорую руку.
В холодильнике обнаружил много чего. Перед отъездом в декабре накупил в Минусинске. По просьбе мамы приготовил плов; плов почти нетронутым остался в кастрюле и уже заветрился, подсох. (Я накормил им Чичу.) Чем питалась мама те две недели между моим отъездом и больницей?..
Сейчас я передаю те свои вопросы более-менее упорядоченно, связно, а тогда это были, кажется, вопросы, мысли в виде каких-то вспышек… Как мы вообще думаем? Не только и не столько ведь словами, в виде этаких внутренних монологов. По-другому, иначе. Ну вот у меня тогда было иначе…
Помню, вынес Чиче, протопил избу до жаркой духоты (вернее, кухню – в комнате оставался нежилой холод), выпил почти всю бутылку водки. Напоследок закинул в печку несколько свежих, с соком, березовых поленьев, законопатил тряпками щель между избной дверью и косяком. Разделся и, как говорится, юркнул под одеяло. И выскочил, ошпаренный холодом белья.
Покрывало нагрелось, а одеяло, простыня, подушка оставались ледяными. Пришлось
