Дикие сыщики - Роберто Боланьо

И поднялся за ней.

Мы оказались в какой-то подсобке, длинной и узкой, заставленной ящиками бутылок и всякой всячиной для уборки (там были веники, моющие средства, щелочной раствор, ёжики для посуды, резиновые перчатки). И в глубине стол и два стула. Бригида указала мне на стул. Я сел. Стол был круглый и весь исцарапан фамилиями, именами, но неразборчивыми каракулями. Официантка осталась стоять в нескольких сантиметрах, бдя надо мной, как богиня или как хищная птица. Может, я должен предложить ей сесть? Тронутый её робостью, я так и сделал. К моему изумлению, она плюхнулась мне на колени. Создалось неловкое положение, но буквально через несколько секунд я обнаружил, что природа берёт своё, наплевав на разум, на душу, и член мой растёт и растёт, так что скрыть это долее невозможно. Уж Бригида, во всяком случае, заметила, что со мной происходит. Она поднялась и, поизучав меня сверху, спросила, хочу ли я гуагис.

— Что такое… — сказали.

— Ну гуагис, ты хочешь?

Я смотрел, не понимая, хоть истина где-то забрезжила одиноким измождённым пловцом в чёрном море моего невежества. Бригида посмотрела мне прямо в глаза — твёрдо, без выражения. Этот взгляд отличал её ото всех: везде и всегда, в любой ситуации, будь что будет, Бригида смотрела в глаза. И тогда я решил, что он может быть невыносим, этот взгляд.

— Я не знаю, что это такое, — сказал я.

— Отсосать тебе, любовь моя.

Она не дала мне ответить, и, может быть, к лучшему. Не сводя с меня глаз, Бригида опустилась на колени, расстегнула мне молнию и положила мой член себе в рот. Она стала покусывать пенис, начиная с головки, и, будто этого мало, заглотила его целиком, даже не подавившись, и в то же время гладила низ моего живота, и повыше, и грудь, и так шлёпала, что я до сих пор весь в синяках. Мне было больно и, может, от этого, очень приятно, но так отвлекало, что я не мог кончить. Периодически она поднимала глаза и искала мои, не выпуская, однако, моего мужского органа изо рта. Глаза я закрыл и принялся в уме повторять отдельные строчки «Вампира» — как я понял потом, совсем и не строчки «Вампира», а жуткую смесь самых разных стихов, где мелькали пророчества дяди, воспоминания детства, лица актрис, которыми я восхищался в период созревания (Анхелика Мария, к примеру, причём чёрно-белая), прочие сцены, проносившиеся в вихре. Сначала я норовил защититься от этих шлепков, но, поняв, что увёртки мои бесполезны, занял руки бригидиными волосами (выкрашенными в светло-каштановый цвет и, похоже, не очень-то чистыми), где нащупал маленькие плотные ушки твёрдости почти нечеловеческой, как ненастоящие, пластмассовые, нет, железные уши, едва сошедшие с наковальни. В них болтались серёжки из фальш-серебра.

Когда я почувствовал, что разрешение близко, я сжал кулаки, из приличий силился не стонать, поднял руки, словно угрожая невидимому существу, пробиравшемуся по стене этой узкой подсобки, и тут — раскрылась дверь, стремительно, но бесшумно, возникла голова другой официантки, и губы её изрекли одно только скупое предупреждение:

— Шухер.

Бригида немедленно остановилась. Она поднялась, удручённо взглянула мне прямо в глаза, потянула за куртку и подвела к двери, которую раньше я не заметил.

— До другого раза, любовь моя, — сказала она внезапно охрипшим голосом, выталкивая меня в дверь.

Как оглоушенный, я оказался в уборной «Веракрусского перекрёстка» — длинной, прямоугольной и мрачной.

В тумане я сделал пару шагов, приходя в себя от быстроты, с которой сменяли друг друга события. Стоял дезинфекторский запах, пол был мокрый, местами затоплен, освещение скудное, чтоб не сказать никакое, и между двух сколотых раковин висело зеркало. Мельком взглянув, я обалдел от кошмарного отображения. Молча, стараясь не шлёпать по лужам (из-под одной кабинки бежал тоненький ручеёк), я приблизился к зеркалу из любопытства, ещё раз взглянуть. Клиновидная рожа кирпичного цвета, вся в капельках пота. Я тут же отпрыгнул и чуть не упал. В одной из кабинок кто-то засел. Я услышал, как он там кряхтит и бормочет ругательства. Висельный алконавт, не иначе. И в этот момент меня кто-то окликнул:

— Да это поэт Гарсиа Мадеро!

Две тени у писсуаров. Густое облако дыма. Два гомика, подумал я, но… они меня знают по имени?!

— Поэт Гарсиа Мадеро, чувак, подойди, не стремайся.

Всё — здравый смысл, осторожность — подсказывало мне немедля разыскать дверь и вылететь пробкой из «Веракрусского перекрёстка», но вместо этого я сделал пару шагов в направлении дыма. Оттуда, из смерча, горели две пары волчьих пронзительных глаз (поэтическая вольность, конечно: волков я ни разу не видел, смерч, правда, видел, но он не такой). Я услышал их смех. Хи-хи-хи. Пахло марихуаной. Я успокоился.

— Поэт Гарсиа Мадеро, повесь аппарат.

— Что?

— Хи-хи-хи.

— Посмотри себе на аппарат.

Я поправил ширинку. За спешкой, действительно, не проследил, где у меня что. Я покраснел и собрался послать их к чёртовой матери, но сдержался, одёрнул штаны и приблизился ещё на шаг. Мне показалось, что я узнаю голоса, я исполнился твёрдой решимости проникнуть в облако и посмотреть, кто там прячется. Я не успел.

Из оболочки защитного дыма вылупилась рука, а затем и плечо, и рука протянула косяк.

— Не курю, — сказал я.

— Это травка, поэт Гарсиа Мадеро. Заметь, Золотой Акапулько.

Я помотал головой.

— Не люблю, — сказали.

За стенкой послышался шум, от которого я подскочил. Взревел мужской голос. Затем женские всхлипывания. Бригида. Я вообразил, что её обижает хозяин, и хотел кинуться ей на помощь, хотя, если честно, Бригида меня уже не волновала (а если ещё честней, то и никогда не волновала). Всё же я вознамерился выйти и разобраться, но меня удержала рука незнакомца из дыма. Тут я разглядел их лица. Это были Улисес Лима и Артуро Белано.

Я издал вздох облегчения, чуть не захлопав в ладоши, и тут же сказал, что ищу их повсюду уже не первый день, и ещё раз попытался отправиться на выручку плачущей женщине, но они меня не отпустили.

— Не лезь, эти двое всегда так.

— Кто «эти двое»?

— Хозяин и официантка.

— Но он её бьёт! — сказал я (из-за стенки действительно слышались звуки ударов). — Мы же не можем позволить.

— Нуты, Гарсиа Мадеро… и впрямь настоящий поэт, — сказал Улисес Лима.

— Позволять не надо, но звуки за стенкой бывают обманчивы, — сказал Белано. — Поверь, положись на меня.

У меня создалось впечатление, что они разбираются в тонкостях повседневной жизни «Перекрёстка» гораздо лучше, чем я, и мне захотелось задать им пару вопросов, но