Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
И мама, получилось, в больнице, и жена. Мама в Минусинске, жена в Екатеринбурге, я в деревне… Да, в октябре я был в общем-то рад пожить в деревне, заниматься рассадкой ягоды, прибираться на огороде, надеясь, что родители поправятся. А в декабре было очень тягостно. Мороз, почти всё время торчишь в избушке, еще и эти события, неопределенность, и дни короткие. И одиночество.
Встретил маму и через два дня полетел в Екат. Забрал жену – какой толк лежать в больнице, если операция через две недели, – ухаживал дома, помогал. «У тебя когда-нибудь был секс с инвалидом?» – шутливо, но, может, только внешне так, спросила жена; врачи сказали, что она может остаться хромой, – ей наверняка было страшно.
Видимо, в те дни, после «секса с инвалидом», она и забеременела.
Числа двадцать пятого января затревожилась, еще дня через два сделала тест. Две полоски. Мы не поверили – думали, это из-за лекарств: с операции прошло всего ничего.
На другой день поехали в клинику. Поднялись на лифте на второй этаж, жена на костылях. Одна из врачей подсказала: «Девушка, хирургия выше». «Мы к гинекологу», – ответил я. Врач удивленно улыбнулась, жена хохотнула… Гинеколог подтвердила беременность. Примерно четыре недели.
А еще через две недели умерла мама.
Мы созванивались почти каждый день, правда, разговоров почти не получалось. Мама нажимала не на те кнопки, связь то и дело прерывалась, или она меня не слышала, или в палате у нее гудело, ревело, как дизель (ИВЛ, что ли). Иногда мама не узнавала мой голос.
Звонил Лене. Она говорила, что пытается попасть к маме, но из-за ковида не пускают. Хотя мама лежала уже не в ковидном госпитале, все равно посещения были запрещены. Потом, в начале февраля, все же прорвалась – оказалось, мама давно не встает с кровати, а врачи с санитарками и не настаивают.
Лена решила забрать маму к себе, сказала, что мне, видимо, придется приехать на помощь – ей одной не справиться. Тем более она работает. Я, конечно, выразил готовность, но добавил со вздохом: мало что жена ногу сломала, до сих пор на костылях и в каталке, так еще, похоже, беременна. Попросил Лену маме пока это не передавать. Она и не передала, а я сам сказать не успел. Уже ждал минусинский автобус на вокзале в Абакане, когда позвонила жена (а ей перед тем Лена) и произнесла: Рома, крепись, всё…
Может, если есть тот свет, если умершие… ушедшие видят оттуда нас, мама увидела, узнала и сейчас переживает, как пройдут роды, какой будет – рост, вес – ребеночек. Ее третья внучка.
(Почему-то всегда первым делом спрашивают про рост и вес и потом в любом случае радуются: «Ой, какой богатырь! Ой, какой миниатюрненький!»)
Может, и узнала… Хотя меня в любом случае будет мучить совесть, что не сказал, не дал сказать Лене. Последнее, что Лена сказала маме: «Роман прилетел, часа через два будет здесь». Мама слабо улыбнулась, попросила: «Я еще немного полежу?» Наверное, хотела добавить: а потом встану, буду готовить, – но, видимо, поняла, что не встанет, не соберет на стол, как все эти годы, пока я ехал из абаканского аэропорта или ж/д вокзала к ним в деревню.
Лена отправилась на работу, а спустя минут пятнадцать девушка-сиделка ей позвонила: «Кажется, Галина Павловна не дышит».
Ни на червя, ни на хлеб. И ладно. Пусть живут в этой луже, радуются, плавятся, играют. Плохо, если отсутствие клева – предвестие завтрашней грозы, дождя. Надо викторию собирать. Честно говоря, не хочется, но не пропадать же ей на грядах…
Сматываю удочку, кладу в пустое ведро банку с червями; собираюсь швырнуть в заводь хлеб и удерживаю себя – проголодаются, может быть, завтра начнут хватать.
Успокаиваю себя этим «и ладно», но наловить рыбы, пусть и мелочи, надо. Удовлетворить этот первобытный инстинкт добытчика. А потом, не исключено, выпущу добычу обратно.
Отворачиваюсь от воды и понимаю: уже совсем темно. Как я поплавок-то различал?.. А может, и не различал, а мне это казалось. Читал, так бывает даже у ослепших людей в первые минуты ослепления. (Или как правильней – наступление слепоты?) Бывает временная слепота. Кажется, истерическая ее называют. Да и другие виды… У Платонова есть рассказ о машинисте, который ослеп на несколько секунд от близкого удара молнии, но ему казалось, что видит путь, разрешающий свет семафора, хотя на самом деле был запрещающий…
Да, может быть, мне казалось, что я вижу спокойно кружащийся на воде поплавок, а на самом деле он нырял, и надо было дергать, подсекать. Потому-то почти каждый раз, когда доставал крючок из воды, он оказывался голый, без хлебной наживки – рыба стаскивала ее и уплывала.
Вполне вероятно, вполне вероятно…
Окончил рыбалку, сразу почувствовал, как продрог; кисти рук, уши, затылок чешутся, горят от укусов мошки и комарья. Во рту вязко от выкуренных одна за другой сигарет. И голод, и усталость, и горечь на душе от воспоминаний и мыслей.
Хотел отвлечься рыбалкой, а только усугубил…
Я вот часто повторяю, и мысленно, и публично (в интервью, на встречах с читателями), что не люблю и вообще не умею думать. Это правда. Вот так сесть, как показывают в фильмах, как, я видел, бывало с родителями, и сосредоточенно о чем-то размышлять, решать внутри проблему, выбирать правильный вариант, я действительно не умею, да и боюсь. Чаще всего решаю быстро (нередко неправильно, но довольно часто удивляюсь интуиции) или сдаюсь, полагаюсь на волю обстоятельств, течение жизни.
И пишу так же. Сюжеты не продумываю и очень редко придумываю, а беру из реальности. Один литературный критик, с которым мы позже чуть ли не сдружились, лет двадцать назад написал обо мне небольшую статью под названием «Лишний писатель». Запомнилось его вопрошение: «Кому и зачем нужны книги автора, не способного придумать самого элементарного сюжета?» И объяснение: успех Сенчина можно объяснить причудами литературной моды.
Позже он признавался в других статьях, что не разглядел во мне настоящего писателя, но я понимаю, что тогда, вначале, он был прав. Настоящее произведение художественной литературы я не написал и теперь, после пятидесяти, вряд ли уже напишу. Почти всё у меня, за исключением разве что «Елтышевых» и «Ничего страшного», – однолинейное, в основном на пресловутом автобиографическом материале, и даже то, что издатели называют романами, на самом деле длинные рассказы или циклы рассказов, как «Зона затопления».
Шолохов написал «Тихий Дон» на автобиографическом материале – пережил сам Гражданскую войну, видел, разговаривал и с тем,
