Отрыв - Жан-Луи Байи
К счастью, помимо яда, триумф принес и противоядие. Мои первые статьи привлекли внимание бойкой, но нервной брюнетки небольшого роста — секретарши из редакции. Поразительным образом описания огромных мышц, клубка мужественных тел и героических кавалькад пробудили в ней аппетиты, спроецированные на меня. Это была Паскаль, которая иногда появляется в моем повествовании под званием супруги.
Мы прожили в браке два года. Однажды я вернулся домой с очередной книжной ярмарки и в красках ей расписывал оказанный мне прием, как вдруг она взглянула на меня с сожалением и во всем призналась. Первое слово поразило меня, словно игла, второе — словно кинжал, третье — словно гильотина. Я понял, что теряю ее, и с тех пор писал лишь статьи с той же невозмутимостью, с какой отец перекладывал бумажки в регистре.
Все, что я могу о себе рассказать, не представляет ни малейшего интереса. Насколько это возможно, я прислушиваюсь к мнению окружающих обо мне и избегаю личного знакомства с собой, ограничиваясь статистикой: два ребенка традиционно разных полов (старший — мальчик); собственник дома в Тулузе, куда я переехал после завершения журналистской карьеры; честный, пусть и недовольный налогоплательщик; газ и электричество по подписке у привычных поставщиков; все прививки имеются. Если я и увлекся, рассказывая о своем ремесле, то лишь потому, что, на мой взгляд, оно слегка не вписывается в понятие о нормальной профессии, так как не всем довелось пообщаться со звездами овального мяча, проникнуться моментами дополнительного тайма и быть на короткой ноге с Рожером Кудерком.
В Тулузе я возобновил дружбу с Гаспаром Крабье, некогда известным в журналистских кругах. Он не покидал родные края, так как муза, увлекшая меня в Париж, обделила его вниманием. Город находится недалеко от Испании, где Гаспар познакомился с коренной жительницей Долорес — Лола для друзей, коими мы и являемся. Мы часто собираемся.
Теперь я эгоист на пенсии и утратил всякий интерес для общества, которое меня не вдохновляет. Я твердо намеревался спокойно дожидаться смерти, предаваясь уютным привычкам, пока случай, о котором здесь идет речь, не нарушил мои мудрые планы на жизнь.
Дверь открылась: за мной явился Суля. Он произнес мое имя — по крайней мере, я так предполагаю. В зале ожидания оставались двое: я и пожилая дама, поэтому я быстро сделал выводы.
Суля выслушал меня без тени улыбки и даже виду не подал, что история кажется ему странной. Он поинтересовался, хорошо ли я сплю, измерил давление, осмотрел глаза и горло: возможно, в глубине этих органов он надеялся найти ответ на мою загадку? Неожиданно, прослушивая меня через стетоскоп, он спросил, как меня зовут.
— Ох, доктор, — ответил я, — если бы я знал…
— По моей части вы здоровы. У вас все в порядке, и какой бы странной вам ни казалась эта проблема, не стоит уделять ей слишком много внимания. Полагаю, все наладится, когда вы перестанете волноваться. Я разделяю мнение рентгенолога: скорее всего, вы обеспокоены серьезным медицинским осмотром. Принимайте вот эти таблетки в течение восьми дней — уверяю, они совершенно безвредные, просто помогут вам выспаться. Крепкий сон, месье, крепкий сон — ответ на все вопросы и путь к отличной памяти. Если же симптомы не пройдут, я направлю вас к своему коллеге, доктору Шюпу, одному из лучших неврологов в городе. Вы не забыли медстраховку?
Я уже полез за карточкой, как врача вдруг одолели сомнения:
— В семье бывали подобные случаи? Ваши родители еще живы?
Стоя на пороге, я кратко обрисовал ему кончину родителей. Отец ушел так, как многие мечтают: однажды вечером он сидел, читал газету — мою газету, в редакции которой я работал, — глубоко вздохнул и рухнул на страницу с моторными видами спорта. Умер на «Формуле-1». Поскольку он всегда читал газету с конца, я понял, что ему оставалось прочесть еще три статьи, прежде чем он доберется до моей. Я сохранил тот экземпляр.
— Внезапная смерть, — прокомментировал Суля, не сообщив ничего нового. — Бывает. Вот так дела. Но не нам выбирать. А ваша мать?
Недуг долго прогрессировал в ее случае. Нельзя сказать, что она потеряла память, и даже в ее здравомыслии невозможно было усомниться: она узнавала всех гостей, расспрашивала об их детях, помнила все имена. Однако постепенно начала выдумывать воспоминания. Она, ни разу не путешествовавшая за пределы Западной Европы, вдруг стала расписывать Америку, степи Центральной Азии, сутолоку в Нью-Дели. Сильный ливень напоминал ей о муссонах. Иногда она общалась с нами, словно находилась в этих местах, увиденных по телевизору: была убеждена, что за порогом дома престарелых простирается Африка. Времена года ее не заботили: она решила жить в июне. Время от времени рассказывала о героической гибели моего отца. Понемногу выдуманная реальность вытеснила безрадостные дни, которыми, как мы полагали, полнилась ее жизнь. Содрогаясь в агонии, наверное, она воображала, будто скользит на доске для серфинга вдоль пляжа на Гавайях, пытаясь оседлать волну, которая унесет ее… одному богу известно куда.
— Но как ее зовут, она помнила? — спросил Суля, мягко подталкивая меня к выходу.
Я ответил, что утверждать обратное не могу.
— Что ж, прекрасный конец. Природа возьмет свое, понимаете?
Я говорил, что доктор Суля был нейтральным во всех отношениях. Возможно, не совсем. Познакомившись с ним чуть ближе, я понял, чем он выделяется: абсолютным, признанным и демонстративным фатализмом. В медицине без такой черты никак — это неизбежно.
В тот же день я позвонил в приемную доктора Шюпу — невролога, которого рекомендовал Суля. Я прикинулся, что речь идет о неотложной помощи, и всеми силами пытался придать веса голосу. Предложенное изначально ожидание в восемь месяцев внезапно сократилось до тридцати шести часов.
Мысли о новом специалисте и таблетки Суля обеспечили мне самую спокойную ночь с тех пор, как я утратил и имя, и сон — в один момент.
Случай
Я — случай. Возможно, уникальный. Наверняка еще и образец, если вдруг вдохновлю кого-нибудь.
Таинственный невролог из Тулузы Шюпу обеспечил себе за мой счет час славы. Статья, которую он посвятил моему недугу и опубликовал в журнале «Неврология», была переведена в Англии и напечатана в «Journal of Neurology» и «Neurosurgery and Psychiatry», а после имя Шюпу пересекло Атлантический океан и появилось в «Неврологии».
Имя Шюпу — да. Но не мое, что отдавало несправедливостью и даже неблагодарностью. В статье меня упоминают исключительно под шифром
