Отрыв - Жан-Луи Байи
Отец предупреждал: главное — найти профессию по душе. Поскольку он всегда был в хорошем настроении, я решил, что он сам так и поступил. Всю свою жизнь он марал бумагу в Национальном регистре уголовных правонарушений западной метрополии. «Понимаешь, — объяснял он, — нужно смотреть не на то, чем я занимаюсь, — роботы заменят нас в будущем, — а на то, что происходит вокруг каждый день. Непосвященный увидит нескончаемый ворох документов и папок, но для меня это неисчерпаемая библиотека детективных романов, мелодрам и трагедий. Вот это персонажи! Вечные неудачники, жалкие жулики, упрямцы, великие грабители, извращенцы, бездари, гордецы, любители детей, архивисты-клептоманы, любовники, плуты, сутенеры — ты и вообразить себе не сможешь».
Не знаю, от него ли у меня любовь к различным бедам, но после школы я решил поступать в медицинский. Пришлось непросто. Я не был примерным лицеистом. Моей любимой характеристикой останется та, что дал мне учитель истории: «Разгильдяй, но способный». Причем я счел за комплимент первую часть, а не вторую. О моем сопротивлении труду преподаватели умалчивали.
После года учебы на медицинском факультете (мне поплохело при виде открытой раны) я провел еще один на психологическом, два — на юридическом (мой рекорд), один — на редакторском и, благодаря хлопотам кузена, очутился на месте внештатного журналиста в региональной ежедневной газете, где занялся освещением спорта — логично.
Я нашел свой путь. При выборе специализации я с готовностью окунулся в мир регби — мне не было равных. Я переехал: по-прежнему на запад, но чуть южнее — в так называемую Овалию[1]. Туда, где проживаю и по сей день.
Вскоре я набрался нужных знаний и отточил перо. То, что происходит на поле, сводится к трем вариантам: победа одной команды, ее поражение или, что реже, ничья. Все остальное — риторика, и именно ее и нужно постичь: это залог успеха спортивного журналиста. Талантливый хроникер может превратить матч в трагедию, а сезон — в эпопею. Конечно, главный троп — гипербола, но пользоваться ею непросто: нужно дозировать. Что останется, если воспевать героизм команды с первой строки? Начните с самоотверженности, оставьте немного на потом. Технические термины иссякли довольно быстро, тогда доставайте метафору — неисчерпаемое поле, которое можно пахать бесконечно. Знайте, молодежь, что вам воздастся по метафорам вашим. Не брезгуйте патетикой: немного крови, а если травм не было — мило намекните на разрушенные судьбы и трудное восстановление. Приемы Корнеля оставьте для описания решений тренера: кого заменили на кого — о боже, непостижимые муки.
Моей визитной карточкой был ритм. Это главное. Я нашел способ и могу поделиться им с любым желающим, поскольку уже давно ушел с арены: перед тем, как написать статью, я читал пару страниц проповедей Боссюэ. Воспрянув духом благодаря богослову из Mo, я приступал к своим нравоучениям и знал, где поставить точку, где перевести дух, где ввернуть триоль, а где обрушить молнию. Я овладел искусством заложить в предложении обманчивое спокойствие, чтобы затем разбить его вдребезги ярким приемом. Если матч выдавался скучным, нужно было приложить все силы и написать жалкую картину опустошенности на хмурой равнине. Да, хмурая равнина: если Боссюэ не работает, попробуйте Гюго.
В общем, я усвоил отцовский урок и превращал матчи в эпопею, подобно ему, разглядевшему в уголовных делах мелодрамы и детективы.
Я стал писателем, если можно так выразиться. Местный редактор предложил издать подборку спортивных статей, которые ему показались особенно удачными. Я не возражал. Держа в руках первый экземпляр получившейся таким образом книги, я подумал, что восторг у меня вызвала лишь новизна происходящего. В тот же момент, сам того не зная, я получил дозу, пусть и минимальную, отвратительного яда под названием «писательское тщеславие». Отведав его однажды, рискуешь впасть в зависимость.
Мой любимый момент из изданной книги найти очень просто в верхней части обложки — имя автора.
Тогда у меня голова кружилась, стоило только взглянуть на него там, на виду у всех. Я знал его всю жизнь, никакой новой информации, но на этом месте оно явилось в каком-то ином свете. Обрело плотность. Оно молчало и провозглашало одновременно. В нем я узнавал себя, но оно словно принадлежало другому человеку. Я чувствовал себя журналистом, но это было имя писателя.
Я безустанно к нему возвращался, как ребенок к новой игрушке.
Годы спустя, когда я увидел фамилию родителей на надгробном камне, когда от них осталось лишь имя, с которым пришлось связать и траур, и воспоминания, я удивился, поняв, что чувствую то же самое, что и с книгой. Имя на обложке сборника статей взволновало меня. Тела родителей не тревожили душу, однако при виде фамилии с двумя датами, между которыми помещалась вся их жизнь, я рыдал.
Редактор был счастлив, встречи с читателями проходили часто (как правило, они люди в майках тулузской команды, чьи подвиги я воспевал). Мои немногочисленные литературные достоинства подсвечивались судьбой или ролью, которую сыграли игроки, — и я взялся за старое. Эти слова можно истолковать на манер моего покойного отца и его профессии.
Я написал книгу — нечто между повестью, рапсодией регби и любовной историей, воспевающей на все лады «мой» вид спорта. Пара теплых отзывов, оставленных теми, кто не принадлежал к энтузиастам, чрезмерно укрепила мою веру в то, что я стал настоящим писателем. Назревал роман — и он не заставил себя ждать. Сегодня мне стыдно описывать его сюжет. В те годы я вооружился киркой, фонариком и спустился глубоко в излюбленную шахту: юный любитель регби навещает в доме престарелых своего кумира, бывшего игрока с блестящей карьерой, оказавшегося в инвалидной коляске после того, как соперники неудачно навалились на него гурьбой. Однако человек, оказавшийся перед болельщиком, не имел ничего общего с пламенным игроком, которого тот любил. Спортсмен придавал больше значения щедрым компенсациям, последовавшим за ужасной травмой. Юноша настолько разочаровался в нем, что — какой стыд даже вспоминать эту развязку — столкнул регбиста в коляске с лестницы и убил того, кем восхищался.
Роман получился настолько посредственным, что его тепло встретили и даже отметили Овальной премией по единогласному решению членов жюри. Кинокомпания выкупила права и сняла фильм по роману, а переводы прославили мое имя вплоть до Новой Зеландии, Австралии и Южной Африки. Окрыленный успехом, я переехал в Париж, где стал видным журналистом известного спортивного журнала.
О моей литературной карьере больше сказать нечего, кроме как описать действие
