Отрыв - Жан-Луи Байи
Однако мне бы пришлось по душе, если бы эти статьи, по иронии судьбы, оставили скромный след в истории для следующих поколений. От своих книг я ничего уже не жду по этой части: талант и трудолюбие не могли соперничать со злой шуткой, приключившейся со мной. Ни в коей мере.
Я прочел статью на французском, но не узнал ничего нового. Первая часть меня позабавила: Шюпу довольно живым языком описывал наши первые встречи и уловки, на которые шел прием за приемом, чтобы я признался в обмане. Поначалу он решил, что я не забыл собственное имя, а впал в причудливую форму сумасшествия, заключавшуюся в убеждении и, возможно, искренней вере, что так дела и обстоят. Доктор выстроил целую теорию об особом удовольствии, которое испытывали и мое бессознательное, и я сам. Главная задача состояла в том, чтобы понять: действительно ли я хотел забыть собственное имя или, наоборот, пытался сойти за оригинала и отомстить судьбе, угостившей меня славой, но теперь приговорившей к неизвестности? Шюпу уже намеревался сдаться и отправить меня к психиатру, как только закончит изучать мой случай.
Однако я не собирался стать подопытной крысой для толпы специалистов. Мне хватало отважного невролога. Таких врачей больше не сыскать: добродушный усач в пенсне и с галстуком-бабочкой. Его низкий голос действовал успокаивающе, и я ничуть не злился за расставленные ловушки. Так как он был любезен, я охотно веселил его какое-то время и возвращался с приемов, распевая на мотив «Малышки из Тонкина»:
Он умелец и щегол —
Мой невролог, мой невролог.
Он эксперт, не балабол —
Мой невролог, мой невролог.
Не скажу, что был без ума от Шюпу, но я не собирался ни копать глубже, чем следует, ни превращаться в переходящий трофей для всех мозгоправов в округе.
Очевидно, Шюпу испытывал мою память и провел целую серию экспериментов. Я поведал ему, что поддерживать эту способность в отличном состоянии всегда было моей главной заботой: долгие годы я сурово дрессировал ее. Это наводило на мысль, что теперь она мстит… Когда я озвучил это предположение, Шюпу улыбнулся и сказал, что память так не работает. Очень уверенно заявил.
Из чистой любезности я продемонстрировал ему свои достижения и процитировал по его просьбе самое длинное предложение из «В поисках утраченного времени». Дойдя до точки с запятой несколько строк спустя, я перевел дыхание на словах «Оба пола умрут в свой черед»[2] и подумал, что утомил врача, но он попросил продолжать. Четкая дикция, выразительность чтения, необычный выбор фрагмента и, конечно, бесконечность этого предложения его впечатлили, признался он.
— Так вот ты какой, Пруст, — прошептал Шюпу и добавил, обращаясь уже ко мне: — Надо будет почитать на пенсии.
Шюпу выведывал, что я помню из карьеры спортивного обозревателя, будто я мог забыть счет в финале седьмого января девяносто шестого года против команды «Кардифф» на стадионе «Армс Парк» и победу наших после добавочного времени! Я помнил и о других, менее доблестных исходах матчей, а судьбы игроков «Стад Франсе», как знаменитых, так и бесславных, я знал до самых мельчайших подробностей.
— Завидую вашей памяти, — заключил невролог.
Я отшутился:
— Еще я помню, как зовут вас, доктор Шюпу, и сотни прочих людей, не только регбистов. Только одно я забыл — и вы знаете, о чем я.
Он обвешал меня датчиками по привычке людей его профессии и зачитал длинный список имен собственных, среди которых встречалось и мое. Я реагировал, когда слышал знакомое имя, но едва очередь доходила до моего — ничего.
Мозг мгновенно отзывался, если Шюпу называл мою жену или детей: получается, я узнавал фамилию членов семьи, но не свою, хотя она звучала так же. Это сбивало с толку. Я запоминал собственную фамилию по слогам, но никак не мог применить ее к себе. Иными словами, внутри меня что-то противилось самому факту, что у меня есть фамилия, причем именно эта. Возможно, дело решилось бы псевдонимом, но это значило бы сдаться и признать поражение. Кроме того, я не представлял себе, как объяснить это семье и друзьям.
Из раза в раз эксперимент с использованием последних медицинских технологий давал одни и те же результаты, и доктору Шюпу пришлось признать: я не притворяюсь. Во второй части его статьи, менее доступной для неподготовленного читателя, он перечислял нудные процедуры и результаты поставленных опытов, способные, на мой взгляд, переубедить даже самого заядлого скептика. Заключение: Амбруаз М*** не лжец. Научно подтвержденный факт.
«Память пациента, — писал доктор в статье, — можно сравнить с искусным скакуном, который взял все барьеры, перепрыгнул без колебаний коварный тройной оксер и извилистую реку, но упорно отказывается преодолеть крошечную преграду, предназначенную для детей, объезжающих пони».
Автор особенно гордился этой метафорой, а я увидел в ней луч надежды. На последнем приеме у невролога я сказал, выходя из кабинета:
— Доктор, я не опущу руки. Ведь лошадь можно выдрессировать, не правда ли?
Навоз
Сравнение Шюпу стало для меня компасом: я пришел к этому выводу, когда разработал свою методику. Я намеревался выдрессировать эту клячу, а если этого будет мало, то попросту укротить.
Вернувшись с приема у невролога, я большими буквами написал три слова и прикрепил листок на самом видном месте над столом: «ПРИВЫЧКА, ТРЕНИРОВКА, НАГРАДА». В общем, это основные принципы моей методики.
Проще всего было с привычкой: я нацарапал свое имя десять, двадцать раз и развесил по всем стратегическим местам в доме. Утром оно встречало меня на зеркале в ванной, на кофеварке. Днем — в различных уголках кабинета, повсюду. Иными словами, я не сводил глаз с Амбруаза Матьё.
Что стоило мне пары супружеских стычек.
Супруга. Ты помнишь, что в пятницу к нам придут Крабье? Убери это!
Я. Хорошо, пусть отдохнет.
Супруга. Кто?
Я. Память!
Однажды утром я разглядывал домашнюю библиотеку в поисках какой-то книги, как вдруг наткнулся на до боли знакомый томик. Так как фамилия автора мне ни о чем не говорила, я решил, что это мой труд, и достал его, намереваясь перечесть пару строк. Иллюстрация на обложке превратилась в ловкое типографическое решение: заголовок — «Овал!!» — начинался с продолговатой «о» выразительной формы, а два восклицательных знака, выполненных невероятно вытянутым жирным шрифтом, складывались
