Отрыв - Жан-Луи Байи
Шли дни — и ничего.
Имя витало где-то рядом. Если точнее, вертелось на языке. Таилось где-то в памяти, пряталось за спиной и таращилось на меня: я здесь, но никуда не вылезу. Чтобы просто насолить.
Обычно по утрам я открываю ставни высоких окон и чихаю от свежего воздуха: неподготовленный человек впечатлится, но очередь редко превосходит двенадцать раз. Добравшись до финала, я чувствую иногда, что последний чих не торопится, щекочет носовые пазухи и дразнится — безусловно, из озорства. Когда он подкатывает, я закидываю голову, верхняя губа задирается — и ничего.
Через несколько дней после МРТ мое почти незабвенное имя поставило меня в ситуацию, схожую с предвосхищением чиха. Я уже собирался вот-вот выдать, как меня зовут, — и ничего.
Обстоятельства погрузили меня в тоскливое состояние. Я скупо отвечал на вопросы супруги, беспокоящейся о моем здоровье. Прочитав несколько страниц, я закрывал книгу, не имея ни малейшего понятия, о чем она. Я плохо спал: мне не удавалось продвинуться дальше пограничной дремоты, из которой меня выдергивало внезапно вернувшееся имя — но я обманывался. В кошмарах я видел самого себя гонящимся за именем по бескрайним коридорам с книжными полками, по страницам из песка бесконечного словаря или по лабиринтам личного дневника, пробираясь сквозь насмешливые взгляды бывших коллег.
Пожалуй, беспокойство могло бы перерасти в раздражение, если бы имя спряталось глубже, и я счел бы его потерянным навеки. Иногда я даже надеялся, что так и произойдет, и приготовился пожертвовать кучей имен собственных, которые хранились в памяти долгие годы и не собирались сдаваться старческой амнезии — ведь именно старость сыграла со мной злую шутку, рассердившись на мое сопротивление всем тем несчастьям, которые она хотела на меня обрушить. Решил пойти против моих законов? Получи свое наказание.
Иному мое отчаяние показалось бы скорее комичным, чем трагичным. Одну из известных «характерных голов» скульптора Франца Ксавера Мессершмидта иногда называют «Чихающий». Она ни у кого не вызывает жалости — лишь смех. Однако, если задуматься, человек, застывший в вечном ожидании грядущего чиха, подвергается худшим мукам тартара. Поэтому мне не хотелось даже делиться с кем-то горем: вряд ли отыщется наивный собеседник, готовый поверить в мои россказни. Рентгенолог отшутился, заметив мою обеспокоенность, и этого было достаточно, чтобы понять, какой прием мне уготован, — я ввел в курс дела только супругу. Поняв, что подробности степени моего отчаяния и бесконечные жалобы на жизнь лишь утомят ее, я решил помолчать.
Лучше, наверное, забыть об этом провале в памяти. Не думать о нем, воспринимать как любопытный, но незначительный факт. В конце концов, привыкаем же мы к продолжительному недомоганию — моя ситуация мало чем отличается от мигрени, болезненных десен или шума в ушах. Однако она ощущалась скорее как сломанное ребро, когда достаточно вздохнуть или рассмеяться, и страдания начинаются снова: все возвращало меня к имени, день и ночь я был одержим яростью и стремлением узнать, как меня зовут.
Зеркало в ванной показывало отражение старика — меня, обмякшего, потрепанного, седого и сморщенного.
Супруга
Я сидел за рабочим столом. Читал или притворялся.
Я не слышал, как подкралась жена: слух уже не тот, да и Паскаль была в тапочках.
Оторвав взгляд от страницы, я понятия не имел, как давно супруга стоит передо мной. Она пристально посмотрела на меня и спросила:
— Ты ведь притворяешься?
Я понял не сразу.
— Нет, — ответил я, — я и вправду читаю.
— Ты прекрасно знаешь, о чем я: ты ведь не забыл, как тебя зовут, верно? — Здесь очередной провал в памяти. Наверное, она назвала меня по имени. — Ты прикидываешься?
Она права. Не потому, что думает, будто я притворяюсь, а потому, что рассуждает здраво. Какой человек в минимально твердом уме поверит, что я с моей натренированной и безупречной памятью вдруг забыл собственное имя? Мое имя! Мое собственное имя!
Осознав это, я одумался и решил в тот день, что не стоит признаваться окружающим в той бездне, которая разверзлась у меня в мозгу, — бездне, если принять во внимание тяжесть происходящего. Однако она сжимается в незначительную ямку, если измерить все то, что осталось в памяти, — а это целый мир.
Я понял, что у меня есть три варианта. Сказать правду, в которую никто не поверит, и сойти за сумасшедшего. Утопить эту правду в волне якобы исчезнувших воспоминаний и прикинуться, будто меня захлестнула амнезия, — нет, спасибо. Наконец, ничего не говорить. Долго размышлять не пришлось: буду молчать. Если меня окликнут, а я не отзовусь, можно сослаться на то, что я отвлекся или плохо слышу. Достаточно и того, что Паскаль сохранит мой секрет.
Она по-прежнему разглядывала меня и ждала ответа.
— Притворяюсь? Но зачем? С какой целью? С чего вдруг ты решила, что я это выдумал?
Она помрачнела, и тут я понял, что она действительно жаждала разоблачения.
— Ладно, раз уж тебе так хочется, — прошептала она, выходя из комнаты.
— Мне этого не хочется. НИЧУТЬ НЕ ХОЧЕТСЯ! — крикнул я, когда она уже шла по коридору.
Вечером за ужином я сказал:
— Ты права, Паскаль. Раз ничего не происходит, раз уж мне не полегчало, нельзя оставаться в таком состоянии. Завтра утром я позвоню доктору Суля.
Амбруаз Матьё: жизнь и творчество
В общем, я отправился к Суля, моему лечащему врачу. Пожалуй, это самый невзрачный и скучный человек из всех, кто мне встречался с тех пор, как я вернулся в родные края. Я, конечно, тоже посредственность, но из-за проблем с памятью теперь хоть немного сойду за личность — а может, и за оригинала.
Описывать доктора бесполезно, поскольку ни его облик, ни характер не выдают никаких особых черт, способных лечь в основу портрета или карикатуры. Средних лет, седой, ни высокий, ни низкий, ни красавец, ни урод — его можно изобразить только через то, чем он не является. Ни мерзкий, ни приятный — в общем, нейтральный.
Такие встречаются каждый день на улице, но вы не имеете о них ни малейшего представления. Вообразите, если получится, человека, которого никто не замечает. Доктор Невзрачный, бывший интерн из больницы Где-Угодно.
Ожидание приема у врача — отличный момент, чтобы погрузиться в себя. Я пришел вовремя, доктор задерживался и должен был осмотреть еще двух пациентов до меня, причем второй не торопился выходить — возможно, произошла какая-то беда (я слышал сирену). Чтобы отвлечься, я кратко описывал свою жизнь. Возможно, время самое подходящее, потому что тогда мне показалось, будто все
