Дикие сыщики - Роберто Боланьо

неутолимая среди горячего пира,

крови моей ты жаждешь,

упорно и черно играя в вампира.

В первый раз прочитав это стихотворение (пару часов назад), не мог удержаться, заперся в комнате и начал мастурбировать, сам себе вслух прочитав раз, другой, третий, раз десять-пятнадцать, рисуя в своём воображении официантку Розарио на четвереньках, стоящую передо мной и умоляющую написать про заблудшего родственника или пригвоздить её среди горячего пира моим раскалённым жезлом.

Уже доставив себе облегчение, принялся размышлять над текстом.

«Завитки и извивы», по-моему, не представляют сложностей в интерпретации. Но в первой строке второго четверостишия возникают «густые колечки твоих содроганий», и, может, колечки — опять завитки и извивы, и он эти колечки распутывает, разбирает, но там всё-таки «раздираю», вдруг это несёт конкретную смысловую нагрузку?

Да и «густые колечки» неясно. Колечки лобковых волос, шевелюры вампира, или речь идёт о разных отверстиях тела? Говоря проще, он что, берёт её сзади? Похоже, чтение Пьера Луиса даром мне не прошло.

9 ноября

Решил снова пойти в «Веракрусский перекрёсток», не чтобы увидеть висцеральных реалистов, а чтобы посмотреть ещё раз на Розарио. Стишки я ей написал. Там я говорю о её глазах и нескончаемом мексиканском горизонте, о заброшенных церквях и о миражах на дорогах, ведущих к границе. Не знаю почему, мне кажется, что Розарио из Веракруса или Табаско, а то и с Юкатана[2]. Может, она что-то упоминала, а может быть, я и придумал. Вполне вероятно, меня сбило с толку название бара, а на самом деле Розарио не с Юкатана, не из Веракруса, а отсюда, из Мехико. Как бы то ни было, описание краёв, не похожих на её родные места (в случае, если из Веракруса, хотя меня всё больше и больше забирают сомнения), должно помочь мне в моих замыслах. А там будь что будет.

Сегодня с утра бродил в окрестностях храма Богоматери Гваделупской, размышляя о будущем. Особо блестящим оно как-то не представляется, тем более если я буду и дальше прогуливать университет. Но больше всего меня в данный момент беспокоит моё сексуальное развитие. Всю жизнь не продрочишь. (Развитие как поэта тоже меня беспокоит, но лучше решать такие проблемы по очереди, а не все разом.) Интересно, у Розарио кто-нибудь есть? Если есть, то он очень ревнивый и собственник? Она ещё не так стара, чтоб быть замужем, хотя и эту возможность не надо полностью скидывать со счетов. По-моему, я ей нравлюсь, это бросается в глаза.

10 ноября

Видел висцеральных реалистов. Розарио из Веракруса. Обменялся адресами со всеми висцеральными реалистами — я им дал мой, а они мне — свои. Собираются они в кафе «Кито» на Букарели, немного подальше «Перекрёстка», а ещё в доме Марии Фонт (это район Кондесы) или в доме художницы Каталины О'Хара (Койакан). Мария Фонт, Каталина О'Хара, эти имена мне о чём-то говорят, но пока не знаю, о чём.

В остальном всё окончилось благополучно, хоть могло обернуться трагедией.

Вот как было дело: около восьми вечера я пришёл в «Перекрёсток». Давка, кошмар, даже слепой с аккордеоном — сидел в уголке, наигрывал, пел. Я, однако, не сдался и втиснулся в первую освободившуюся щель у стойки бара. Розарио не оказалось. Спросил о ней у официантки, которая отреагировала так, будто я задал наглый, праздный и бесцеремонный вопрос. Не теряя, однако, улыбки, как будто всё это в порядке вещей. Я так и не понял, что она хотела сказать. Позже я всё же поинтересовался, откуда Розарио родом, и она ответила, из Веракруса. Пришлось спросить, откуда она сама. Всего-навсего из Мехико, сказала она, а ты? Я вольный всадник Соноры, сказал я неожиданно для себя. На самом деле в Соноре я даже ни разу не был. Она засмеялась, и так мы могли проболтать сколько угодно, но ей надо было обслуживать столики. Зато появилась Бри-гида. Я принимался уже за вторую текилу, когда она подошла. Бригида оказалась женщиной с хмурым, печальным и обиженным лицом. У меня в памяти сохранился другой её облик, правда в тот раз я был пьяный, а в этот раз нет. Бригида, привет, сказал я, сколько лет, сколько зим. Я старался вести себя непринуждённо и весело, хоть веселиться особо и не о чем. Бригида схватила меня за руку и поднесла её к груди. От неожиданности я подпрыгнул и хотел опрометью броситься из бара, но сдержался.

— Ты чувствуешь? — спросила она.

— Что?

— Дурак, как бьётся сердце, ты чувствуешь?

Я пощупал кончиками пальцев: ткань блузки, начало груди, едва удерживаемой тесным лифчиком…

— Я ничего не чувствую, — сказал я с улыбкой.

— Сердце, болван, ты разве не слышишь, как бьётся? Как рвётся, не чувствуешь?

— Прости, но не слышу.

— Как ты услышишь рукой, козёл, я же прошу тебя только почувствовать. Пальцами разве не чувствуешь?

— Правду сказать… нет.

— У тебя руки холодные, — сказала Бригида. — Какие красивые пальцы, сразу видно, никогда не работал.

Я почувствовал, что меня рассматривают, изучают, сверлят глазами. Висельных алконавтов, сидящих у стойки, тоже, по-видимому, заинтересовало последнее замечание Бригиды. Я решил пока не обращать внимания, а заявил, что она ошибается, я тоже должен работать, чтобы платить за учёбу. Бригида завладела моей рукой, как гадалка, перейдя к изучению линий судьбы. От любопытства мне стало плевать, кто ещё смотрит.

— Не прикидывайся, — сказала она. — Мне ты можешь не врать, я про тебя всё знаю. Папашин сынок, но с большими амбициями. Но у тебя есть удача. Добьёшься всего, чего хочешь. Не без приключений, конечно, но всё потому, что ты сам не знаешь что хочешь. Тебе нужно девку хорошую, чтоб помогала во всех твоих бедах, разве не так?

— Да-да, всё правильно, продолжай.

— Но не здесь, — сказала Бригида. — Зачем любопытным уродам совать нос в чужую судьбу, как ты думаешь?

В первый раз я осмелился глянуть по сторонам. Четверо, а то и пятеро висельных алконавтов внимательно слушали, а один так и зырил мне в руку, как в свою. Я улыбнулся им всем (зачем зря связываться), давая понять, что я тут вообще не при чём. Бригида щипнула меня за ладонь. Глаза у неё так блестели, как будто сейчас она кинется в драку или расплачется.

— Здесь нам поговорить не дадут, пошли за мной.

Я видел, как она пошепталась с другой официанткой и поманила меня наверх. «Веракрусский перекрёсток» был переполнен, над головами поднимался клуб дыма и аккордеонное соло слепого. Я посмотрел на часы, было почти двенадцать, время так