Дикие сыщики - Роберто Боланьо

5 ноября

О друзьях моих ничего не слышно. Два дня, как я не хожу на факультет. На семинар Аламо я тоже возвращаться не собираюсь. Сегодня днём опять ходил в «Веракрусский перекрёсток» (так называется бар на улице Букарели), но реальных висцералистов и след простыл. Любопытно, как меняется подобное заведение при посещении вечером, днём и с утра. Можно подумать, разные бары. Сегодня он мне показался неопрятной забегаловкой, которой на деле не является. Вечерних висельников не видать, клиентура, я бы сказал, невыразительная и лишённая ночной тайны, ночных страстей. Трое упившихся конторских работников на ничтожных должностях, уличный торговец с пустой корзинкой, распродавший наконец-то свои черепашьи яйца, два старшеклассника и один седой господин, сидящий за столиком и уписывающий энчилады. Даже официантки другие. Из сегодняшних трёх не узнал никого, хотя одна вдруг подошла и ни с того ни с сего заявила: ты, что ли, поэт? Слегка покоробило, но в то же время, признаюсь, польстило.

— Да, сеньорита, откуда вы знаете?

— Мне про тебя Бригада рассказывала.

Официантка Бригада!

— И что же она вам рассказывала? — спросил я, не осмеливаясь перейти так же нагло на ты.

— Ну, что ты хорошо стихи пишешь.

— Откуда она знает? Я ей ничего своего не читал, — сказал я, немного краснея, но с каждой фразой всё больше увлекаясь разговором. Кроме того, я подумал, Бригада вполне могла прочитать, заглянув мне через плечо. Это мне как-то не очень понравилось.

Официантка (по имени Розарио) спросила, не могу ли я сделать ей одолжение. По правилам надо ответить «какое?», выгадав время на размышления (так учит дядя), но я не такой человек, я сказал, что могу.

— Напиши мне стихотворение, — сказала она.

— Нет проблем. Напишу тебе прямо на днях, — сказал я, ввернув «ты» и примериваясь заказать ещё текилы.

— Текила бесплатно. Но напишешь ты прямо сейчас.

Я попробовал объяснить, что так, абы кабы, стихи не пишутся:

— С чего такая спешка?

Объяснение получил довольно туманное: она, по-видимому, дала какой-то обет Деве Марии Гваделупской, что-то связанное с чьим-то здравием, какого-то родственника, который пропал, о нём все беспокоились и горевали, а потом он опять появился. Но стихотворение-то тут причём? На секунду мне показалось, что я перепил, потерял связь с действительностью без закуски. Но потом понял, что это-то и неважно. Как раз в висцеральном реализме одной из посылок к созданию поэтических текстов, если не ошибаюсь (впрочем, головы на отсечение не дал бы), служит такое временное разобщение с определённым видом действительности. В общем, как бы то ни было, в этот час посетители бара почти рассосались, так что и две другие официантки постепенно подтянулись к моему столику, и теперь я сидел в окружении женщин, хотя совершенно невинно (честное слово). Неизвестно, однако, как всё это выглядело для стороннего наблюдателя — для полицейского, например. Может, и не так невинно: студент за столом и три женщины, стоят вокруг, одна то и дело касаясь бедром его левой руки и плеча, две другие — притиснувшись ляжками к краю стола (этот край, я уверен, оставил на ляжках отметины), поглощённые невинным литературным трёпом, хотя, если смотреть от двери, могло сложиться и другое впечатление. Как то: альфонс, дающий наставления своим питомицам. Как то: соблазнение студента, студент изнемогает, но держится стойко.

Я решил положить этой сцене конец. Встал как мог, заплатил, передал Бригаде привет и вышел. На улице меня на несколько секунд ослепило солнце.

6 ноября

Сегодня опять не ходил на факультет. Встал вовремя, сел на автобус до УНАМа[1], но сошёл раньше и почти всё утро шлялся по центру. Сначала зашёл в книжный «Эль Сотано» и купил книжку Пьера Луиса{3}, потом пересёк Хуарес, купил ролл с ветчиной, сел на скамейку в парке Аламеда, жевал и читал. От луисовских сюжетов (и в особенности от иллюстраций) эрекция просто лошадиная. Я было встал и пошёл, но с таким вставшим членом невозможно далеко отойти без того, чтобы на тебя не оглядывались, скандализируешь не только торгующих с лотка, но и всех прохожих. Поэтому я пошёл и снова сел, закрыл книгу, отряхнул хлебные крошки с пальто и штанов. Довольно долго наблюдал нечто пробирающееся под ветками дерева, показавшееся мне белкой. Минут через десять понял, что это не белка, а крыса. Огромная крыса. Открытие меня расстроило. Сидишь так и шагу сделать не можешь, а в двадцати метрах, как ни в чём не бывало, копошится под деревом изголодавшаяся крыса в поисках то ли гнёзд, чтобы их разорить, то ли крошек (сомнительно, чтоб их туда задуло), то ли вообще неизвестно каких объедков. Стало до того противно, что чуть не стошнило. Чтоб не стошнить, я вскочил со скамейки и ринулся прочь. Через пять минут быстрым шагом эрекция прошла.

Вечером был на улице Корасон (она идёт параллельно моей), смотрел, как играют в футбол. Играли мои друзья детства, хотя, может быть, «друзья» слишком сильно сказано. Большинство из них ещё учится, другие бросили школу, работают, помогают родителям или вообще ничего не делают. С тех пор, как я поступил в университет, между нами разверзлась пропасть. Теперь мы как с разных планет. Попросился сыграть. Освещение на улице Корасон не очень хорошее, с трудом можно рассмотреть мяч. Кроме того, постоянно проезжают машины и приходится прерываться. Два раза меня пнули ногой, и один раз я получил мячом в лицо. Мне хватило. Сейчас почитаю ещё Пьера Луиса, а потом погашу свет.

7 ноября

В городе Мехико четырнадцать миллионов жителей. Реальных висцералистов я больше не встречу. Ни на факультет, ни в мастерскую Аламо я тоже уже не вернусь. Посмотрим, как мне удастся уладить вопрос с дядей и тётей. Закончил книгу Луиса «Афродита», сейчас читаю стихи мёртвых мексиканских поэтов, моих будущих коллег.

8 ноября

Обнаружил замечательное стихотворение. О его авторе, Эфрене Ребольедо{4} (1877–1929), на уроках литературы нам не рассказывали. Привожу текст:

Вампир

В откровенности форм

ты струишься извивами, будто река,

в тёмном омуте каждого твоего завитка

тонут розы моих лобзаний.

Раздираю густые колечки твоих содроганий,

волной об меня трётся твоя рука,

холодна и легка,

пробирая меня до костей, до рыданий.

Бродят, блуждают твои зрачки

и вдруг вспыхивают при вздохе,

рвущем нутро на куски,