Дикие сыщики - Роберто Боланьо

себя разве что лёгкой иронией. Мало-помалу, заметив их робость, он осмелел, и уже через полчаса семинар вошёл в обычное русло. Тут-то и началась баталия. Висцеральные реалисты стали высказывать отдельные замечания в адрес аламовской системы критики, а он их назвал сюрреалистами последнего разбора и лжемарксистами, причём пятеро членов семинара его поддержали — то есть практически все, кроме одного долговязого парня, который всегда ходил с книжкой Льюиса Кэрролла и никогда не высказывался, и меня. Откровенно говоря, я удивился, что главные жертвы безжалостной критики Аламо оказались его самыми горячими приверженцами. В этот момент я решил вставить слово и обвинил Аламо в незнакомстве с риспетто; висцералисты по-рыцарски тут же признались, что сами ничего не знают о риспетто, хоть это не умаляет важности моего замечания (что они тоже поспешили отметить); один стал расспрашивать, сколько мне лет, я сказал, семнадцать, и ещё раз вознамерился объяснить, что такое риспетто; Аламо побагровел от ярости; остальные члены кружка обвинили меня в педантизме (один даже назвал академиком); реальные висцералисты встали на мою защиту; раз уж на то пошло, я спросил у Аламо и прочих, запомнили ли они, по крайней мере, никаркео или тетрастих. И никто не смог ответить.

Вопреки моим ожиданиям дискуссия не перешла в потасовку. Признаться, я был разочарован. Один из членов кружка погрозился набить морду Улисесу Лиме, но кончилось дело ничем, хотя я по всей форме ответил на вызов (ещё раз подчёркиваю, адресованный не мне), заявив, что я к его услугам в любом месте кампуса, во всякий удобный ему день и час.

Семинар закончился неожиданно. Аламо вызвал Улисеса Лиму прочитать своё стихотворение. Тот не заставил себя упрашивать и достал из кармана драповой куртки несколько грязных и мятых бумажек. Какой ужас, подумал я, не понимает, глупец, что сам лезет в пасть к волку. Кажется, даже зажмурил глаза от сочувствия и стыда. Есть время для декламаций и время для бокса. По-моему, перед нами был скорее второй случай. Как и сказал, я закрыл глаза и услышал, как Лима прочищает горло. Услышал установившееся неловкое молчание (если, конечно, молчание можно услышать). И наконец его голос, читающий лучшие строки из всех мне известных. Затем встал Артуро Белано и сказал, что они ищут поэтов, желающих сотрудничать в журнале, который собираются выпускать висцеральные реалисты. Записаться хотелось всем, но после схватки было неловко, и никто не раскрыл рта. Когда семинар закончился (позже, чем обычно), я пошёл их проводить на остановку автобуса. Было достаточно поздно. Автобусы не проезжали, мы решили все вместе сесть на маршрутку-песеро до площади Реформы, а уж оттуда пешком дошли до бара на улице Букарели, где просидели допоздна, разговаривая о стихах.

Там я мало что выяснил. Название группы — в каком-то смысле шутка, но в каком-то другом смысле очень всерьёз. Насколько я понял, когда-то в Мексике существовала авангардистская группа с названием «Висцеральные реалисты», хотя я не знаю, кем они были: писателями, художниками, журналистами или революционерами. Они работали, хотя и в этом я не уверен, где-то в двадцатые или тридцатые годы. Разумеется, я никогда об этой группе не слышал, но это можно списать на мою безграмотность в литературных вопросах (сколько книг ещё ждёт прочтения!). По словам Артуро Белано, висцеральные реалисты в конце концов затерялись в пустыне Соноры. Потом же была упомянута некая Сесария Тинахеро (или Тинаха, точно не помню), по-моему, в этот момент я кричал, требуя официанта и пива, а речь шла о сборнике графа Лотреамона{2}, «Стихотворения», что-то из этих «Стихотворений» было как-то связано с Сесарией Тинахеро, а потом Лима сделал таинственное заявление. По его словам, современные висцеральные реалисты движутся задом наперёд. Что значит «задом наперёд»? — спросил я.

— Вперёд спиной, не спуская глаз с определённой точки, но всё время удаляясь от неё по прямой в неизвестное.

Я сказал, что мне нравится этот способ ходьбы, хотя на самом деле ничего не понял. Если вдуматься, это худший способ ходьбы.

Позже подошли другие поэты, одни — висцеральные, другие — нет, поднялся невообразимый гам, и я совсем уж было подумал, что Белано с Лимой забыли обо мне в разговорах с каждым чудиком, подсаживавшимся к нашему столу. Но где-то ближе к утру они спросили, хочу ли я войти в их команду. Они не сказали «в движение» или «в группу», они сказали «в команду», и мне это очень понравилось. Конечно же, я сказал да. Это даже логично. Белано пожал мне руку, сказав, что отныне я один из них, и мы затянули ранчеру. И всё. В той ранчере пелось про затерянные селения мексиканского севера и про прекрасные глаза. Прежде, чем меня стошнило на улице, я успел спросить, не про глаза ли Сесарии Тинахеро шла речь. Белано и Лима посмотрели на меня и сказали, что я готовый висцералист и что вместе мы перевернём латиноамериканскую поэзию. В шесть утра я снова сел на маршрутку, на этот раз один, и доехал до Линдависты, где живу. Сегодня в университет не ходил. На весь день заперся в комнате и писал стихи.

4 ноября

Снова был в баре на улице Букарели, но реальные висцералисты не появлялись. Пока я их ждал — читал и писал. Завсегдатаи бара, молчаливые пьяницы с видом висельников, не спускали с меня глаз.

Итоги пятичасового ожидания: четыре пива, четыре текилы, тарелка с тортильями, наполовину нетронутая (тухловатые оказались тортильи), дочитанный до конца последний сборник стихов Аламо (специально принёс, чтобы поиздеваться с друзьями), семь текстов, написанных в манере Улисеса Лимы, точнее в манере того единственного стиха, который я не читал, а слышал. Первый — про закуски, разящие трупным запахом; второй — про университет (как его громят у меня на глазах); третий — тоже про университет (я бегу голый среди множества отморозков); четвёртый — о луне над городом Мехико; пятый про гибель певца; шестой о тайном обществе, ютящемся в подземных клоаках Чапультепека; и седьмой — о потерянной книге и дружбе. Вот и все результаты, плюс физическое и духовное ощущение одиночества.

Ко мне норовили подсесть несколько алконавтов, но, несмотря на возраст, я умею отбрить непрошеных гостей. Официантка (зовут её, как я узнал, Бригада, она говорит, что запомнила меня с того вечера, когда я приходил с Белано и Лимой) потрепала меня по голове. Как бы походя, направляясь обслуживать другой столик. Потом ненадолго присела и завела, что волосы у меня длинноваты. Она ничего, нормальная, но отвечать я не стал.