Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

– Фашисты! – кричал в окно Петрович чумазым работникам, толкущимся во дворе. – Что вы творите там?

– Ремонт, отец! Скоро и холодную отключим!

– На сколько?

– Холодную на пару часов, но каждый день, а горячую недели на две!

– Слыхали? – возмущался Петрович домашним. – Две недели! Две! Недели! А ты чего улыбаешься? Вот чего ты улыбаешься, а, Миша?

– А поехали к нам. Чего тут: квартира у нас большая, мама будет только рада – гости у нас редко бывают, а тут – ты, Маша. Ведрами воды себе не наносишься.

– Даже не знаю, удобно ли это…

– Я точно не поеду, мне вода не нужна, а сторожить квартиру надо, мало ли что тут. А вы да, пакуйте вещички и двигайте, я отдохну хоть тут от вас, как барин, один в целой квартире поживу! Давай-давай, Машенция, не жмись: дают – бери, а бьют – беги.

Егорка был решительно за, и Маша, немного помявшись, согласилась, что да – вариант для них наиболее подходящий. Но если там неудобно будет или что, Миша им должен сразу же сказать, и они немедленно съедут!

– Непременно, – пообещал Миша и на радостях хлопнул Петровича по плечу.

Петрович крякнул и сказал спасибо, что Миша хоть не полез целоваться. Вещи (только самое необходимое) собрали быстро и, взяв такси, поехали.

На улице погода была сырая и мрачная: только что прошел крупный дождь. Маша, сидя на заднем сиденье, смотрела в боковое стекло, на котором висели жирные, пузатые капли, и ее забавляло смотреть на город и на людей сквозь эти капли – как текли их контуры, как зыбко и нечетко дрожали они в водяном мареве и даже не подозревали об этом.

* * *

– Да не может быть! – всплеснула руками Вилена Тимофеевна. – Ты соизволил вспомнить про мать! Да еще с гостями! Радость-то какая, уж не позвать ли цыган?

Наличие у гостей большого (по сравнению с необходимым для простого визита) количества вещей если и удивило ее, то виду она не подала: воспитание – не рубаха, его под ремень не засунешь. Когда Миша наконец спохватился и объяснил маме и про воду, и про недавнюю Машину операцию, решение привезти их к ним мама похвалила. Хотя призналась, что не ожидала от него такой сообразительности, и как все-таки отрадно сознавать, что усилия по воспитанию ребенка хоть и упали глубоко, но теперь дали всходы. Жаль, что вот прыти ему не хватило привезти Егорку сюда сразу, после того как Машу положили в больницу. И если бы он сделал так, то Егорка сейчас не был так худ, и она, да, видит, что он подрос, но не надо ей рассказывать, что он не выглядит худее, чем принято для детей его возраста.

Поселили Машу с Егоркой в первую от входа комнату слева, бывшую раньше кабинетом гостевой. Егорке комната показалась скучной (кого в детстве привлекают кожаные диваны и кресла размером с небольшую комнатку в коммуналке?), и он сразу же побежал в Мишину, которую назвал «своей».

– О, мама, смотри что я нашел у Миши на столе! – вернулся он оттуда через минуту и показал их фотографию, ту, которую она дарила Славе, вставленную в тонкую серебряную рамку под стекло.

– Боже, – всплеснула руками Вилена Тимофеевна, – святая непосредственность! Вмиг смутил двух взрослых людей, ты посмотри на него! Маша, вы пока отдыхайте, а мы с моим оболтусом займемся обедом: мать зачем предупреждать, что будут гости, правильно? Пусть сухари на стол накрывает.

– Да мы не голодны, Вилена Тимофеевна! И он не мог вас предупредить, мы так спонтанно собрались…

– Не голодны – так проголодаетесь. А вот про спонтанно ты зря сказала. – Вилена Тимофеевна сняла очки и посмотрела на сына. – Я уже было понадеялась, что в его жизни хоть что-то происходит так, как задумано, а не как ветром надует.

– Он наверняка это задумывал! Не удивлюсь, если именно он рабочих и подговорил!

– Защищаешь его? Ну-ну, ну-ну.

Мише было весело от всего того, что происходило сейчас в их таком ухоженном, красивом, но давно уже до зевоты знакомом доме. Он соскучился по маме и рад был, что она его ругает и показывает строгость, хотя отношения их давно уже строгости не предполагают. И он понимал, что мама играет на Машу, а Маша защищает его, включаясь в эту игру, и это тоже радовало. Да вообще радовало все, даже то, что за окном опять забарабанил дождь и потемнело.

На обед решили не мудрствовать и накрутить голубцов, и Маше быстро стало скучно отдыхать. Она посидела немного с Егоркой и поглядела, как тот водит флотилии моделей корабликов по огромной карте, которую Миша постелил на пол, а на замечание Маши, что с модельками надо аккуратнее, чтоб не повредить, только махнул рукой, разложила вещи и пошла на кухню помогать. Вилена Тимофеевна, заручившись поддержкой Миши, напрочь ей в этом отказала, и Маша сидела сложив руки и просто смотрела, как Миша крутит фарш, а Вилена Тимофеевна разделывает кочан капусты и варит рис. Миша с фаршем разошелся и на удивленный вопрос мамы, когда придут остальные пять человек гостей, ответил, что «подумаешь, наготовим впрок», но Вилена Тимофеевна голубцы, заготовленные впрок (как и замороженный фарш), не признавала и сказала на это, что Миша сам напросился и придется тогда налепить пельменей, заодно и будет чем вечером заняться. Позже Машу пожалели и, так уж и быть, разрешили ей тоже заворачивать голубцы, но потом оказалось, что заворачивает она их не так, и пришлось учить ее, как скручивают в Ленинграде (то есть именно так, как положено в приличном обществе). Но все это проходило так весело и так уютно, тепло и по-домашнему, что Маше снова захотелось плакать.

Когда голубцы уже тушились, проверили, что там еще есть из того, что к ним полагается, и оказалось, что черный перец не подвел, а вот сметана скисла.

За окном лило и лило.

– Как я это люблю, когда есть место для подвига!

– Ну если хочешь, мой нежный морской волчок, твоя старенькая и больная мама может сходить сама.

– Конечно же хочу, мама, и если бы не гости, то непременно бы воспользовался твоим предложением! Где там моя плащ-палатка? Будьте добры, маман, напомните, где вы ее от меня прячете!