Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

– Среди ночи?

– А какая разница? Что, ночью как-то по-другому усваивается?

– Да не в том смысле. Что мы, как алкаши какие-то будем?

– Ну, хочешь, не будем как алкаши, будем как дворяне. Лечиться от меланхолии.

– А, к черту! Пошли! Но только по пять капель! Строго!

– Непременно! А зачем тебе брюки? Так пошли, по-свойски, спят же все!

На кухню шли на цыпочках и там тоже старались не шуметь, хотя и пол скрипел, и дверцы шкафчиков. Даже холодильник после того, как в него слазили, обрадовался компании и загудел в два раза громче.

Выпили по стопке. Миша понял, что нет, не лезет, и поставил себе чайник, на что Петрович сказал:

– Экая ты фифа! Ну и ладно, сиди голодный, мне больше достанется.

Чай пился вкусно, и Миша, чокаясь с Петровичем, налил себе уже вторую чашку, когда в кухню тихо вошла Маша:

– Чего вы тут? Не спится?

Миша застеснялся своих трусов и, схватив полотенце, прикрылся им, но оно оказалось маленьким, и стало еще смешнее.

– Оспаде, Маша, ну напугала-то как! – встрепенулся Петрович. – Думал, смерть за мной пришла!

– Что, на смерть похожа? – Маша была в ночнушке и куталась в накинутую на плечи шаль, но даже такая бледная и сгорбленная она все равно не была похожа на смерть.

– Да слушай ты его! – вступился за нее Миша. – Выдумывает тут! Ты совсем не похожа на смерть, а выглядишь… – («…очень даже привлекательно!» – хотел сказать Миша) – …хорошо и мило!

«”Хорошо и мило”, ну я и дурак!»

– Спасибо, Миша! А что вы тут? Пьете?

– Только мужики пьют! А этот – чаи гоняет. Кого ни попадя теперь на флот берут, как я погляжу!

– Ну и мне тогда налейте, что ли.

– Водки? – оживился Петрович.

– Тьфу на тебя, Петрович! Чаю.

Миша попытался встать, застеснялся опять, сел, попытался поухаживать сидя – выходило неловко.

– Да я отвернусь, Миша, – засмеялась Маша.

– Будто ты мужиков в трусах не видала! – хмыкнул Петрович. – А ты чего бродишь-то?

– Да что-то ноет все. Вроде усну, а тут же и проснусь. Надоело уже.

– Шов ноет?

– Да. И шов тоже ноет.

– А я ведь знаю, что тебе делать! – стукнул кулаком по столу Петрович.

– Да ладно? А чего ты меня Машкой больше не называешь, кстати, все спросить хочу.

– Да как бы тебе сказать… – Петрович переглянулся с Мишей.

«Нет», – покачал головой Миша.

– Расту над собой, понимаешь, – развел руками Петрович.

– А-а-а. Ну тогда понятно. Так что же мне, по-твоему, делать?

Миша заподозрил уже неладное, но остановить Петровича не успел: тот схватил у него полотенце, перебросил его через плечо, расправил плечи, поставил локти на стол и развел руки ладонями вверх.

– И чур не перебивать старших! – Петрович строго посмотрел на обоих. – У меня как бы есть товар (сжал левую руку в кулак, потом передумал, разжал и сжал правую), и у меня же, хоть это и звучит странно, но так уж сложились обстоятельства, есть как бы и купец (сжал в кулак левую руку). Вот, собственно, что я имею вам сказать.

– О чем это ты, не поняла?

Зато Миша все понял, и не так уж и стыдно сейчас оказалось сидеть в трусах, как сидеть здесь вообще. Дошло и до Маши:

– Петрович, ты серьезно сейчас?

– Более чем. Ну так что скажете, голуби сизокрылые?

– Ну тебя, – сказала Маша и вышла из кухни.

Миша молчал. Вышло неуклюже и слишком рано, но пока Петрович говорил – была мыслишка: «Ну а вдруг, чем черт не шутит?» А теперь вот оказалось, что чем бы он там ни шутил, но точно не этим. И то ли оттого больше было неудобно, что Маша вышла, то ли от этой промелькнувшей тогда мыслишки – не сразу и поймешь.

– Да ну вас самих! – Петрович забрал недопитую бутылку и тоже ушел.

«Надо уходить сейчас, – думал Миша, глядя в недопитый чай. – Прямо сейчас – и не возвращаться больше никогда. Что теперь? Теперь ничего уже и не исправить. А как ей утром в глаза посмотреть? Или это трусость с моей стороны – убежать прямо сейчас? Может, наоборот, надо не сдаваться и в глаза смотреть, и разговаривать, и попытаться вину свою загладить? Да какую вину-то? В чем я виноват? Но чувствую-то себя виноватым, и выходит, что точно виноват…»

В наполовину выпитой кружке по поверхности чая плавала чаинка, и, как Миша ни размешивал, как ни толкал ее ложкой, тонуть все не хотела.

– Прямо как колокола тут у тебя звенят. – В кухню опять вошла Маша и присела на табуретку рядом с Мишей.

– Ой, прости, я не думал, что так громко звеню.

– Да ничего, это мелочи все. А о чем думал?

– Слушай, Маша…

– Так слушаю же, Миша.

– И не перебивай, будь так любезна! Иначе сейчас решительность пройдет и ничего не скажу!

– Звучит угрожающе!

– Маша!

– Всё! Как рыба.

– Неудобно вышло, вот я о чем думаю. И что дальше мне делать – тоже думаю. Как мне правильно поступить и где взять… чего-то взять, в общем, чтоб так поступить. Как правильно.

– Ты из-за Петровича?

– Да при чем тут Петрович, Маша? Я из-за тебя, из-за Славы, из-за себя, в конце концов.

– Погоди, так он не с бухты-барахты ляпнул?

– Не знаю, откуда он ляпнул, но не просто так, были у нас разговоры… ну, знаешь, всякие… Вот он и решил, видимо, что… ну… что-то там решил.

– Миша. Давай прямо, да? Ты решил на мне жениться?

– Прям вот прямо, да?

Маша кивнула.

– Да, Маша, решил. Хотел бы.

– Из-за чего, Миша?

– Из-за чего – что?

– Из-за чего ты решил на мне жениться? Жалко меня стало? Или ради друга долг на себя берешь?

– Глупости какие! Ты молода, красива, привлекательна – с чего мне тебя жалеть?! И долг другу я найду как отдать и без этого. Да я не думал даже об этом вот в таком ключе, откуда это у тебя взялось? Какой долг? Мне горько, я места себе не нахожу, но какой долг? Ну, может, какой-то и есть – долг памяти, еще какой-нибудь, сейчас не соображу. Но ты-то тут при чем?

– А я не знаю. Ты мне и скажи при чем.

– Я люблю тебя, Маша, вот и все дела! Чего мы тут будем, да? Ну нет так нет, а чего молчать-то, правильно? Я не сразу это понял, признаюсь, и вот совсем если уж руку на сердце положить, то сначала ты мне понравилась очень, еще когда Слава фото твое мне показал,