Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

то, которое я тебе так и не вернул. И даже завидовал ему – ну такую отхватил себе! А потом, познакомился когда, то и про красоту твою думать перестал, то есть думал, да, но не только про нее, а почувствовал, что вот тянет меня к тебе. А когда расстаемся, то так грустно становится, что хоть плачь или вон, как Петрович, пей. Нет, дай мне закончить! Я думал и про Славу, и как вообще это выглядит со стороны, но я же знаю, понимаешь, я же знаю, как оно все на самом деле, а не как выглядит! Ну и пусть выглядит, ну и что! Люди, вон, бывает, и вовсе друг у друга жен отбивают или там, знаешь, обманывают друг друга – и что? Ну поосуждают их день-два, ну месяц, а потом привыкают все, что вот – теперь так. Я, знаешь, обрадовался даже, когда тебя в больницу положили! Вот, думаю, хорошо же – каждый день можно Машу видеть и поводов не искать!

Миша засмеялся, но смех вышел нервным, рваным и затих, едва родившись.

– Миша, да я ведь не осуждения боюсь. Я, думаешь, не привыкла к нему? И по поводу вот Егорки, и по поводу мужа своего первого, и по тому поводу, что сюда из городишки своего приехала, потому что душно там стало невыносимо, и когда комнату эту получала… Да я, было время, без осуждения себя голой чувствовала и боялась, что не так делаю что-то. Я ведь не люблю тебя, Миша, вот в чем дело. Ты погоди, дай договорю. Я не то что именно тебя не люблю! Я бы раньше в тебя втрескалась, знаешь, не с первого, так со второго взгляда – это точно! Но я Славу люблю, и места у меня здесь, – Маша дотронулась до груди, – нет больше, понимаешь? Ни для тебя, ни для кого другого, и будет ли и когда оно будет, если будет вообще когда-нибудь, этого я тебе сказать не могу. И обещать ничего не могу, и просить тебя ни о чем не могу. Ну что я тебе должна сказать? «Подожди, Миша, полгода, может, год или два, и все у нас потом наладится»? А если не наладится? Понимаешь меня?

– А, – Миша даже вздохнул шумно и с облегчением, – это-то я понимаю. Я, раз уж мы начистоту, и не хотел сейчас говорить об этом. Ну, думал, мы же подружились – так будем дружить, письмами там обмениваться и… ну вот все, что друзья делают, а потом, со временем, я тебя, глядишь, и завоевал бы. Вот. Но. Тут же другой вопрос: я – там, ты – тут. А тут вокруг тебя мужчин ведь пруд пруди, и они же тоже будут… ну… пытаться. И кто знает, где вот тот момент настанет, который я обязательно пропущу и уже поздно будет? Страшно же, Маша. Но я все равно не стал бы твои чувства ранить, некрасиво на Петровича валить, но это его инициатива, я не угадал намерений его, не остановил – это да, но я его точно об этом не просил. Не сердись на меня, ладно? И давай забудем, и пусть все развивается так, как должно, а там уже и посмотрим.

– Дай подумать. – Маша подняла руку ладонью вверх, как бы останавливая Мишу, хотя он сидел спокойно и никуда не собирался. – Я что-то сейчас вот прямо поняла, что забывать не хочу этого. Погоди, да я и тебя терять не хочу! Я что-то совсем… запуталась…

Стало тихо, но молчание не было неловким. Миша внутренне ликовал, Маша думала, и тишина просто была здесь и не мешала им, давить на них будто и не собиралась, а так – любопытствовала: как же они будут выкручиваться из этакого занятного переплета?!

– Ну нет, – очнулась Маша, – я так быстро не могу. Мне надо больше времени подумать, давай отложим этот разговор?

– Да не вопрос. Чаю?

– Я бы, знаешь, вина какого лучше…

– А тебе можно?

– Ну вино-то чего нельзя?

– А мне почем знать?

– Достань, там где-то шампанское на антресоли было. По бокалу – и спать. Идет?

– Ну только ты отвернись…

– Ну само собой. Я и забыла, что ты голый тут мне предложение делаешь.

– Не голый, а в трусах!

– Точно! Это в корне меняет дело!

Шампанское Миша открывал аккуратно, практически не хлопнув пробкой, и как об этом узнал Петрович – осталось загадкой.

– Ну! – резюмировал он, заходя на кухню. – А я о чем? Совет вам, как говорится, да любовь!

– Петрович. Мы просто для снятия напряжения. Ничего такого.

– Да ладно? Как вы мне надоели, кто бы знал! Не надо мне наливать кислятину эту – я от нее икаю! А кто ломается из вас? Ты или ты?

– Я, Петрович. Взяла себе время подумать!

– Так я и знал. Одно слово – баба! Вот зачем вам дали равноправие, а? Нет, ты мне ответь – зачем? Вот раньше бывало: понравилась тебе какая, ты ее хвать за волосья, косу на руку намотал – и в сельсовет тянешь. А она довольная – ну епт, ухаживают же! А сейчас что? Срамота одна! Нет, я категорически поддерживаю все достижения пролетарской революции, но вот это вот – позор, я считаю. Подумает она, ишь, Гегель в юбке! Гляди: уведут мужика-то! Порядочный мужик – не песец тебе, а зверь более редкий!

Миша и Маша допили шампанское, и не сговариваясь, направились к выходу из кухни.

– Куда пошла? Вот пороть тебя некому! – возмутился Петрович. – Ушли они, видишь ли, не в жилу им стариковские мудрости! А и ладно, ну поикаю немножко, не помру же. А и помру, так никто не заплачет.

Так он и сидел до утра, сокрушаясь, и, допив шампанское, вытащил из заначки бутылку портвейна и продолжал разговаривать с ним. За разговором с бутылкой портвейна Маша и застала его, зайдя попить воды.

– Петрович, ты чего тут? Плачешь?

– Я, говорю, помру, так никто и не поплачет.

– Ой, только не начинай. И я тебя умоляю, песен не пой, а?

– А! Кстати! Где мой баян? Ну-ка, ну-ка…

– Так нет у тебя баяна-то.

– У меня нет баяна? Надо же… вот так жизнь прошла, и только в конце оказалось, что зря!

Маша сходила за Мишей, и тот отвел Петровича в его комнату, уложил и сидел с ним, пока Петрович не уснул.

* * *

На другой день точно было уже пора уходить – поводов оставаться не было, ночное объяснение с Машей ситуацию не прояснило,