Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

пожарным или моряком, и Миша охотно поддержал этот его выбор профессий, но настаивал, что моряком все-таки лучше всего. Они уже съели мороженое, а голуби склевали весь хлеб и топтались вокруг, нагло заглядывая в глаза, а Миша все перечислял преимущества, загибая пальцы, а когда те заканчивались, разгибал и загибал их вновь, и выходило, что, как ни крути, а нет более достойного занятия для такого красивого и умного мальчика, как Егорка, в будущей его жизни. Потом они еще погуляли, и Миша вслух удивлялся, как в такого маленького Егорку помещается столько много вопросов, а про себя думал, что дети, оказывается, не так уж страшны и неудобны, как он думал раньше, и мало того, что общаться с Егоркой оказалось приятно, так еще он впервые с момента гибели Славы смог отвлечься от бесконечных мыслей об одном и том же, об одном и том же, но с разных сторон, и смог думать об этом отвлеченно.

Зайдя в магазин, они купили продуктов, но Миша, не больно умея готовить и не сильно разбираясь в кухонных делах, ходил по магазину растерянно: не себе же продукты покупал. В итоге набрал того, что он считал полезным: кашу «Геркулес», замороженные пельмени, полуфабрикаты шницелей, гречку, молоко и кефир.

Маша ждала – она вышла из комнаты сразу, как только они вошли. Она пыталась привести себя в порядок, но выглядела не намного лучше, хоть была умыта, переодета и причесана.

– Миша… слушайте, я хочу сказать, вы меня простите, пожалуйста, я… Так неудобно вышло, но… спасибо вам… вы не должны были…

Миша остановил ее жестом руки:

– Перестаньте, Маша, здесь не за что извиняться, и вы совсем меня не обременили.

– Хорошо. Мне Петр рассказал про свои просьбы к вам, так вот: ничего не надо, слышите? Ничего. Я сама справлюсь, а за прогулку спасибо.

– Но мне не тяжело, я могу помочь.

– Нет, не сто́ит. Я сама должна, мне же с этим жить, так что же откладывать.

– Ну как знаете, но вот телефон я здесь наш напишу, если что-то понадобится – вы без всяких неудобств просто звоните, и всё. Давайте так договоримся?

– Да, хорошо.

Маша забрала Егорку и увела его в комнату.

– …а Миша к нам еще придет? – услышал он вопрос Егорки, но что ответила Маша – уже было не разобрать.

Из кухни выглянул Петрович и вопросительно качнул подбородком. Миша показал ему сумку с продуктами, Петрович махнул – проходи. Аккуратно, чтобы не тревожить Машу, они прикрыли дверь в кухню, разложили продукты и сели допивать водку.

* * *

Маша и вправду собиралась на следующий день начинать заново жить. Радости или легкости от этого «заново» она не ожидала, и если бы не Егорка, то вообще непонятно, как бы собиралась выходить из своего состояния, когда и какими усилиями. Но утром оказалось, что планировать и выполнять – несколько разные вещи. Вторую ночь проведя почти без сна, Маша чувствовала себя неожиданно старой, тяжелой и абсолютно бессильной и оттого решила, что Егорку в сад она отведет, но на работе попросит отпуск, тем более что, собираясь выходить замуж и проводить медовый месяц, а потом и вовсе уезжать, заранее об этом договорилась.

Начальник внимательно ее выслушал, хотя говорила она мало, и, к ее некоторому ужасу, даже обрадовался, что Маша никуда не уезжает – он давно прочил ей продвижение по службе и собирался назначать начальником отдела, а после уже и своим заместителем. Отпустить Машу в отпуск согласился сразу и вчерашний прогул ей с готовностью простил: причина, мол, уважительная – что мы, не люди тут? После получения его согласия Маша почти не слушала, что он говорил, а он говорил, и уйти ей было неудобно, но и выслушивать его советы о том, как правильнее позабыть о печали и вернуться к нормальной жизни, долго она не смогла бы. К какой нормальной жизни? Как теперь жизнь может быть нормальной? Он что – вообще ничего не понимает, сидит упитанный, с красной рожей и с пятном на рубашке, которое прикрывает галстук, но вон оно, его все равно видно, и курит, поминутно стряхивая, словно торопясь куда-то, а по сути – куда ему торопиться? А ей куда? А главное – зачем? К счастью, зазвонил телефон, и по тому, как он подскочил, как бросил окурок в пепельницу и как даже встал с кресла, чтобы говорить, было понятно, что звонит кто-то важный, какой-то такой же толстяк, но из другого кабинета этажом повыше, и Маша, торопясь, чтоб не окликнули, ушла.

Идти домой не хотелось, да и что там делать? Надо было, наверное, купить каких-то продуктов, может, стирального порошка или соли. А есть у нее стиральный порошок? А соль? Есть? Как странно, что позавчера она все помнила и знала, что ей делать, когда и как, а сейчас вот – как будто улитка, выцарапанная из своего панциря, не понимает вообще ничего. А спички? Нам нужны спички? У нас же газ на кухне?

Так она шла и шла, плетя из своих мыслей кокон, который обволакивал ее, как шар, и создавал вокруг нее пустоту – вакуум. Если выглянуть из него наружу, то видно, как вокруг ходят люди, разговаривают, и некоторые из них даже улыбаются, едут машины и течет куда-то жизнь, но внутри него ничего почти не слышно, только эхо, и время тоже остановилось и стало тугим и душным. Люди обходили ее стороной несколько дальше необходимого, и Маша думала, что это оттого, что она ужасно выглядит, пока не увидела свое отражение в витрине магазина, а когда увидела, то поняла: это потому, что шла она не одна. Отражение ее двоилось в стекле, и казалось, что за правым Машиным плечом стоит еще одна Маша – более темная, более прозрачная и более пустая. «Это горе мое, – решила Маша, – теперь вот так и будет ходить за мной по пятам», и ей показалось, что та, вторая Маша даже кивнула ей в ответ – да, подруга, ты права в кои-то веки, и вот она я, с тобой теперь мы неразлучны, своди хоть меня в кино, я не знаю, или на каруселях покатай.

И потом Маша так и чувствовала за спиной своей, почти вплотную и чуть справа, ту тень: чувствовала, как она дышит ей в затылок, как неуклюже топает по асфальту и как пытается заглянуть ей в лицо, чтоб проверить, все ли в порядке и на месте ли потухший взгляд, стоят ли в глазах слезы и нет