Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

– Неправильно это как-то, Петрович, вот что я думаю.

– А ты меньше думай! Ты слушай, что тебе старшие говорят, а то вы со своими «правильно-неправильно» так и сидите в жопе вечно: то вам не так выглядит, это вам не так пахнет, тут люди что подумают… Сам-то как, в тоске, небось, сидишь и куда себя деть не знаешь? Вот и она – так же. Ну так встретьтесь, поговорите, может, легче станет, может, вдвоем-то проще горе пережить, а? Не думал об этом? А если кто осудит, что неправильно, так ты на меня все вали – Петрович, мол, змей, искусил и заставил шантажом и обманом. Понял?.. Да что ты стучишь своими копейками, не видишь – говорю я! По лбу себе постучи, умник!.. Понял, спрашиваю? Давай там сопли не жуй, тут очередь к таксофону. Так что я жду.

В трубке запикало.

– Кто это был, если не секрет?

– Это Петрович, старик, который в коммуналке с Машей живет.

– А, знаю, Маша о нем рассказывала, милый довольно старик, судя по ее рассказам. А чего он хотел?

– Хотел, чтоб я Машу отвлек как-то, пока она совсем с ума не сошла.

– Ты?

– Я, мама, я! Именно так я и сказал. Слушай, мне одному побыть надо, ладно? Все вопросы – потом.

Миша не хамил, хотя был на грани, и Вилена Тимофеевна удивилась, отчего так резко переменилось его настроение, но, подумав, начала понимать отчего и опасаться, что добром это все не кончится.

Звонок Петровича взволновал Мишу не на шутку, и оставаться дома, чтоб спокойно подумать, он не мог. Почти в чем был, надев только туфли, он вышел в соседний двор. Уже вечерело, в скверике было спокойно, пахло листвой и остывающими от дневного тепла стенами домов. Если бы не белые ночи, то, пожалуй, стало бы уже совсем темно. Усевшись под тополем, старым своим знакомцем, Миша подумал, что вот ведь как бывает – такая шикарная погода при таких никудышных жизненных обстоятельствах.

– А ты подобрел, братишка, я смотрю! Стареешь! – Миша похлопал тополь.

Тополь угрюмо молчал в ответ – видимо, до сих пор не мог простить ему надписи «Миша + Люда», вырезанной на нем лет уж этак с десять назад перочинным ножиком сразу после выпускных экзаменов в школе, когда Миша собирался жениться чуть ли не раньше, чем поступить в училище. С тех пор сколько уж имен было, приходило и уходило, а надпись эта до сих пор видна, почти заросшая, но вон она – смотрит с укором: эх, Миша, Миша, зря только кровь мне пустил.

Маша ему нравилась, и, впервые увидев ее на фотографии, он даже сказал Славе, что вот, надо же, как везет некоторым олухам: ничего не делают, а на́ тебе – призы получают! Дружба давала право на откровенность. Теперь, встретив ее в жизни, он подумал, что у них все могло бы получиться, но крамольность этой мысли испугала его не на шутку, и он старательно отогнал ее прочь. А тут этот Петрович! И вроде бы помочь невесте погибшего друга – благородно, да только стыдно от того, что сам-то ты знаешь, что помогаешь не только потому, что весь из себя рыцарь, а и оттого еще, что и самому эта невеста нравится, и при других обстоятельствах ты бы бежал на штурм любых башен с любыми драконами, заломив рога за спину и трубя, как благородный олень. Но что, если никому об этом просто не говорить? Никто же и не узнает, а Слава чего мог бы еще желать, спроси его кто про такой поворот событий? Нет, ну правда? Чтоб она всю свою оставшуюся жизнь провела в гордом одиночестве, кутаясь в черное? Да и всю жизнь она не сможет, это как пить дать. Ну поболит и будет щемить какое-то время, а потом страх одиночества, неопределенность и просто даже желание устроить свой быт, очевидно, толкнут ее к новым отношениям, а повезет или нет – это бабушка надвое сказала. Нет уж: Славу он знал хорошо, и Слава был совсем не такой, чтоб желать своей любимой неизвестно чего. И если кому и предстояло стоять за его спиной, то пусть уж лучше это будет Слава. И мысли эти, которые Миша крутил в своей голове и так и этак, с одной стороны, приносили облегчение и радовали, что можно вот так вот просто взять и решиться, а с другой – никак не могли найти верных путей, чтоб показать ему, что никакой он не подлец. В итоге Миша решил, что попробует, а там – как получится, но если даже ничего и не выйдет, то он все равно будет помогать Маше с Егоркой столько времени, сколько потребуется. На этом он остановился и принялся за то, что умел делать хорошо: составлять план.

* * *

Дни шли друг за другом, не оставляя за собой следов: Маша не замечала их и сколько их прошло – не знала, да и знать не хотела. Если бы не Егорка, то и ночи от дней отличались бы мало: та же серая стена в окне была чуть темнее ночью – вот, пожалуй, и все. Егорка неожиданно повзрослел, стал к ней более внимателен и даже меньше шалил (она не видела, что они творят в комнате у Петровича). И если раньше Маша чувствовала к нему любовь, безграничную как космос, то теперь к этой чистой любви примешался откуда-то страх, и она стала бояться за него: не выпускала его руки из своей, когда они шли по улице, выходила с ним во двор, когда он бежал туда играть, по сто раз за ночь проверяла, хорошо ли он укрыт одеялом, щупала его лоб и слушала его дыхание и даже снова стала пробовать локтем воду, которую наливала ему в ванну. А однажды даже наорала на Петровича за слишком горячий суп, чем удивила и самого Петровича, и Егорку.

– Ветер под носом есть, ничего! – Петрович не обиделся, а если даже и обиделся, то виду не показал.

– Ветер под носом? Это как? – удивился Егорка.

– А вот так! – И Петрович со всей силы подул на него, отчего оба рассмеялись, а Маше стало неудобно, и потом она долго извинялась, а Петрович только отмахивался от нее рукой.

Пить он стал заметно меньше и в основном по ночам, когда они уже спали. Начал убираться в квартире (раньше не делал этого, потому что раз баба есть – нечего мужику веником махать), каждое утро выходил провожать