Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

– Ага. Ясно-понятно, что не труба на бане. Пойдешь сейчас?

– Пойду.

– И что?

– И ничего. Просто пойду.

– А пойдем-ка по стакану, если не брезгуешь с пролетариатом.

– А пойдем. Если и брезгую, то потерплю.

– Слушай, – Петрович занюхал первую рукавом, – а у тебя планы там какие на отпуск грандиозные?

«Вот буквально неделю назад были», – подумал Миша.

– Да нет никаких. Похожу тут… по городу. Съезжу, может, куда. Наливай, чего ты ждешь-то? Второго пришествия?

– Ты бы знаешь чего… помог тут мне.

– Я?

– Ну.

– С чем?

– С ними. – И Петрович кивнул головой в сторону кухонной двери.

– С ними-то как я тебе помогу?

– Не знаю, у тебя же высшее образование, а не у меня, вот ты и подумай. Но смотри: вот Маша с твоего прошлого прихода из комнаты не выходила, но тишина была, а теперь – слышишь? – Оба прислушались. – Ревет! Значит, и до завтра не выйдет, а Егорку надо бы в садик отвести, он сегодня целый день в квартире просидел. Да и к ней на работу сходить бы надо – объяснить ситуацию, а то, знаешь, слезы-то высохнут, и жизнь надо будет продолжать, а как без работы-то?

– Ну, в принципе, могу, да. Объясни мне, где садик и ее работа, все организую. Я с людьми разговаривать умею.

– Это я вижу. А сегодня?

– А что сегодня?

– Макароны с тушенкой у нас и шаром покати. Ну полбулки еще есть. Ты в магазин бы сходил, что ли, и Егорку с собой взял – проветрить его.

– Я с детьми не очень как-то… не умею.

– Да ты не ссы – он же не грудной, титьку ему давать не надо, да и Егорка парень самостоятельный, за тобой еще присмотрит.

– Ну давай тогда по третьей – и мы двинем!

– А остальное? – Петрович показал бутылку.

– А остальное – потом! Я же не могу с ребенком по улице пьяный ходить!

– Тоже верно. Ну… давай… не чокаясь.

Егорку надо было одеть – не вести же его на улицу в колготах и рубашке? Петрович осторожно зашел в комнату Маши – она не обратила на это никакого внимания, но плакать стала тише, даже не плакала, а лежала и всхлипывала.

– Машка, это я… ой, Маша, простите старческий маразм, я тут кое-что… взять надо. Ты лежи-лежи, я аккуратно, это по делу, не переживай. Я тут… сейчас… секундочку… а, ну вот… все… пошел-пошел…

Своих детей Петрович никогда не растил, чужих все время не то чтобы прямо избегал, но старался держаться в стороне от бытовой составляющей. Миша в этих делах тоже был подкован слабо, да к тому же и не на все копыта – только и помнил, как его самого одевали. Хорошо еще, что мода с тех пор не сильно изменилась. Кое-как они снарядили Егорку и, обрадованные тому, что уже и полдела сделали, отправились на прогулку.

– Вы там смотрите на дороги внимательно только! – крикнул им вслед Петрович.

– Да не маленькие! – ответил Егорка, а Миша промолчал, потому что хотел сказать то же самое, но успел только открыть рот.

Едва Петрович захлопнул дверь («Дерзят еще!»), из своей комнаты выскочила Маша:

– Где Егорка? Петрович, я же… на тебя… я…

– Спокойно, Маша, они с Мишей пошли в магазин и прогуляться, тебе не о чем волноваться.

Петрович неумело и робко, как хрустальную вазу, приобнял Машу за плечи, заглянул в глаза (красные, опухшие и когда-то карие, а теперь и не поймешь какого цвета):

– Успокойся… деточка (на слове «деточка» он споткнулся), все будет хорошо, поверь мне.

Маша неожиданно резко обняла Петровича, уткнулась ему в плечо и заплакала громко и некрасиво.

– Ну-ну, деточка, ну-ну… поплачь, оно дело такое, нужное, поплачь…

* * *

– А ты Славу давно знаешь? – Егорка шел, стараясь шагать широко, рядом с Мишей, крепко держа его за руку.

– Очень давно. Лет десять уже, закадычные мы с ним дружки.

– А что такое закадычные?

– Это не разлей вода. – («А вода-то и разлила!» – тут же дошло до Миши, но виду он не показал). – И в горе мы с ним, и в радости, и делимся друг с другом всем. Вот все у нас общее! – Говорить о Славе в прошедшем времени Миша еще не научился.

– Хорошо вам.

– Да.

– А он же папа мой?

– Кто?

– Ну Слава.

– Слушай, ну да, выходит как и папа был бы, если бы вот не случилось… такое…

– Он умер?

– Да, Егорка, умер.

– Заболел?

– Можно и так сказать. Но ты не грусти, знаешь, он бы не хотел, чтоб ты грустил. – Врать Егорке было отчего-то легче. – Он бы хотел, чтоб ты радовался жизни и приключениям и свою маму чтоб поддерживал. Ты теперь старший мужчина в семье – на кого ей опереться теперь?

– Он хороший был, – вздохнул Егорка, – и все равно мне грустно.

– И мне, Егорка, грустно, и маме твоей грустно, но что поделаешь: жизнь, Егорка, штука такая, не всегда веселая.

– А ей теперь всегда будет грустно? А мне?

– Нет, не всегда, навсегда ничего не бывает, и грусть тоже пройдет.

– А сейчас кажется, что нет.

– И мне кажется, что нет, но вот увидишь – пройдет.

– А ты не обманываешь?

– Я? Я никогда не обманываю, тем более детей. А не хочешь ли ты мороженого, например? Не то чтобы помогает от грусти, но и не мешает же ей?

– Я не знаю, мне, наверное, нельзя, я же еще не обедал.

– Дело поправимое – вон столовая, пойдем по котлетам ударим, да и делов!

– А зачем нам ударять по котлетам?

– Съедим, значит, это просто выражение такое.

– Взрослое?

– Да нет, обычное.

– Смешно звучит. А меня не наругают, если я так скажу?

– Нет, что ты! Ну так как насчет котлет, а потом мороженого?

В столовой по причине буднего дня и времени далеко за обед посетителей почти не было. Миша быстро провел ревизию блюд (а за годы учебы в военном училище и службы уж что-что, а нравиться поварихам он научился и исполнял это всегда филигранно), и от первого решено было отказаться – взяли макарон с сыром, тефтели и по компоту. Салат? Нет, сказал Миша, капусту оставим парнокопытным, а мы, хищники, предпочитаем мясо. Ну и макароны. Мороженое решили есть в парке на лавочке – и Егорка больше кислорода получит, и Миша по нормальному солнышку истосковался. Ели мороженое и кормили припасенным из столовой куском хлеба голубей, Егорка расспрашивал про морскую службу – все никак не мог решить, кем он станет, когда вырастет: космонавтом,