Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

Бродили так они почти что до вечера, и перед тем, как забирать Егорку, Маша зашла домой – занести сумки с продуктами и всем, что она накупила, всем, что попадалось ей под руку и казалось нужным. Петрович был трезв и ждал ее.

– Пришла? Ну хорошо. Как у тебя? Отпросилась в отпуск? А за Егоркой сама пойдешь или мне сходить? – засыпал он ее вопросами, помогая нести сумки на кухню.

– А откуда у нас все это? – спросила Маша про шницели, консервы и пельмени в холодильнике.

– Это? Это Миша вчера в магазин сходил, я просил его.

– Мы же должны с ним рассчитаться.

– Не думаю, Маша. А это что ты купила? Терку?

– Да, я подумала, что нам нужна.

– Так у нас же есть, смотри. Вот. Две штуки. Ну, не пропадет, правильно, а спичек-то теперь и до третьего пришествия хватит. И соли. Так что ты – сама в садик? Сходить с тобой? Я рядом не пойду, позорить не буду, ты не переживай.

– Петрович. Вот ты старый уже, а такой дурак бываешь. Именно о том, чтоб ты меня не позорил, я только и думаю день и ночь. Жди нас, вон шницелей нажарь, Егорка их любит, а мы скоро будем. А молоко-то у нас есть?

– Есть. Вот Миша вчера купил, а вот ты сегодня.

– Значит, завтра все кашу есть будем, чтоб не прокисло. Готовься.

– Вот ты мне не угрожай только! Я, знаешь, воробей-то подстреленный, меня кашей не проймешь. И кефир у нас тоже есть! – крикнул он ей уже вдогонку. – И булка! Все у нас есть, ничего больше не покупай, слышишь?

«Слышу», – хотела сказать Маша, но не сказала: к чему тратить силы, если ее еще ждет ночь без сна, да пожалуй что и не одна, и силы пригодятся.

Часть II

Миша почти не выходил из дома: сбегает в магазины или еще по какому поручению мамы и сидит в своей комнате – то старые фотографии смотрит, то книги читает, то просто в окно смотрит. Когда мама спрашивала его, почему так, он отшучивался, и Вилену Тимофеевну почти не пугало это его состояние – он был с ней, как обычно, учтив, в себе не замыкался и общался охотно, только держался чуть более отстраненно, чем раньше. И это, с одной стороны, было хорошо для нее (много времени проводила с сыном), но, с другой стороны, помня обычные его отпуска, когда чуть не раз в неделю он приводил знакомить с ней свою новую «вот точно будущую жену», все-таки тревожило не на шутку.

– Мишенька, – постучалась она к нему в дверь, – можно? Я белье постельное поменять.

– Мам, да и так можно, без стука. И что ты как маленькая, повод какой-то все ищешь: позавчера же белье меняла.

– Я не как маленькая, а как воспитанная интеллигентная женщина! Пойдем, Миша, чаю попьем?

– А давай здесь, я сейчас на столе уберусь, тут вид из окна лучше.

– Эх, не зря папа себе эту комнату под кабинет выделил.

Комната была не самой большой, но из-за высоких потолков могла показаться и огромной. Солидный письменный стол, основательный, с двумя тумбами (теперь таких уже и не делают), стоял в комнате прямо посередине и, сразу видно, был здесь главным. Большое окно выходило в соседний двор, в скверик с тополями, а из мебели, кроме стола, был только небольшой диван (на котором Миша и спал) с огромной картой мира на стене над ним и книжные шкафы от пола и до потолка, в которых за стеклом жили теперь не только книги, но и Мишины модели кораблей, собирал которые он с детства. Да и сейчас иногда клеил или мастерил сам.

Миша аккуратно сложил по стопкам разложенные на столе фотографии и какие-то свои записи, все убрал в коробки и поставил в шкаф, потом помог маме с чашками и чайником.

– Поужинать, может, хочешь?

– Да нет, мама, обедали же недавно.

– Ну как знаешь. Тебе сахара сколько? Вот я что спросить у тебя хочу, только ты не обижайся на меня, будь так добр. Ты отчего из дома не выходишь почти, сидишь тут днями и ночами, уж не в монастырь ли собираешься?

– Мам, ну скажешь тоже! Просто не хочется, настроения нет.

– А как же твои вечные романы, Миша? Я мама, и ты меня стесняешься, я понимаю, но я же вижу, что вот ты бегал день и ночь, как в горячке, за каждой юбкой, и я, хоть и женщина, но гордилась даже тобой: какой ты у меня и красавец, и умница и как легко сходишься да, чего уж там, еще легче расходишься со своими пассиями, а тут – как подменили тебя.

– Да надоело, мама. Вот честно, хочешь верь, а хочешь – нет, но скучно от этого, и даже думать об этом скучно. Все одно и то же, и все кончается ничем, а тут видишь как… Вот жизнь есть, а вот ветерок дунул – и нет ее. Чего-то другого хочется, чего-то большего. Не слишком я высокопарен?

– В меру, вполне в меру…

В прихожей зазвонил телефон.

– Я возьму. – Вилена Тимофеевна вышла, потом крикнула из прихожей: – Миша, тебя!

– Алло.

– Миш, ты?

– Я, а вы кто?

– Не узнал? Такие вот вы нынче: с глаз долой – из сердца вон.

– Петрович? Ты?

– А, вспомнил-таки! Слушай, я по важному вопросу тебе звоню, давай без предисловий. Ты чем занимаешься вообще?

– Я? Да вообще ничем. А что, дело есть?

– Есть, Миша, есть. Ты приди к нам, слушай, зайди как-нибудь, ну, вроде как ко мне, или еще по какому делу…

– А что случилось?

– Ничего. Ничего, Миша, не случилось, и боюсь, что ничего и не случится, если мер не принимать.

– Да ты о чем?

– Я о Маше. Она в отпуске же, но как тогда сходила – так выходит только Егорку в сад отвести и забрать.

– Плачет?

– Нет, уже нет, но и не живет, вообще ничего, как призрак по квартире ходит. Или у себя сидит и в окно смотрит. Посадишь есть – ест, не посадишь – не ест. А что мне делать с этим, Миш? Я и так, и этак, все без толку. Может, ты? Может, мы вдвоем? Ну сколько так будет продолжаться?

– Не знаю, Петрович, я ж не сказать что специалист в этих делах…

– Да бабник ты, Миш, сразу по тебе видать, может… ну…

– Что – «ну»?

– Ну пригласишь там