Дикие сыщики - Роберто Боланьо

— Мой любимый, — сказал Сан Эпифанио.

— А… А она?

— Его старшая сестра.

Примерно к двадцатой фотографии светлый парнишка начал переодеваться в одежду сестры. Девчонка, не такая светлая и довольно упитанная, делала непристойные жесты фотографу. Сан Эпифанио, напротив, держался достойно, во всяком случае на первых фотографиях, со сдержанной улыбкой, он сидел в кресле из кожзаменителя, а иногда на кровати. Конечно, вся эта серьёзность была издевательством, так как к фотографии номер тридцать или тридцать пять он тоже уже оказался раздетым (его долговязые ноги, длинные руки и тощее тело казались худее, чем в жизни, почти как скелет). На последующих фотографиях Сан Эпифанио целовал юного блондина в шею, в губы, в глаза, в спину — и всё это под пристальным взглядом сестры, которая вмещалась в объектив то полностью, то по частям (плечо и полруки, несколько пальцев, половина лица), а в некоторых случаях в виде тени, падающей на стену. Скажу сразу, раньше я ни с чем подобным не сталкивался. Для начала, никто меня не уведомил, что Сан Эпифанио — голубой (только Лупе, но Лупе инсинуировала, что и я один из них). Поэтому я изо всех сил старался никак не реагировать (да и реакция у меня была как минимум неоднозначная) — только смотрел. Как я и боялся, дальнейшие фотографии изображали читателя Брайана Паттена трахающим блондинистого чувака в зад. Я почувствовал, что краснею, и впервые задался вопросом, как после таких фотографий взгляну им в глаза — сёстрам Фонт и Сан Эпифанио. Физиономия паренька являла собой, как я понимаю, смешанную гримасу удовольствия и боли. (Вполне вероятно, наигранно, но я лишь позже додумался, что он специально что-то изображает.) Лицо Сан Эпифанио моментами заострялось, как лезвие бритвы или ножа, на которое падает свет. А лицо сестры проходило все фазы мимики, от злорадства до самой глубокой печали. На последних фотках все трое, в разных позах, сидели на кровати, делая вид, что дремлют, или улыбаясь снимающему.

— Бедняга, у него такой вид, будто его силой туда затащили, — сказал я. Мне хотелось поддеть Сан Эпифанио.

— Силой? Это вообще его мысль. Он ещё тот извращенец, хотя и молоденький.

— Ты же влюблён в него, правда? — сказала Анхелика.

— Влюблён-то влюблён, но нас разделяет множество разных вещей.

— Например? — сказала Анхелика.

— Например, деньги — я бедный, а он избалован, барчук, привык к роскоши, ездить везде, путешествовать, всё ему дома подносят на блюдечке.

— Здесь он как-то не похож на избалованного барчука. Здесь местами всё очень… брутально, — сказал я во внезапном приступе искренности.

— Он из очень богатой семьи, — сказал Сан Эпифанио.

— Тогда могли бы выбрать гостиницу и получше. А то освещение как в фильме Санто.

— Сын посла Гондураса, — изрёк Сан Эпифанио мрачно. — Но распространяться об этом не стоит, — добавил он, спохватившись, что выдал секрет.

Я отдал ему пачку фотографий, которую он немедленно убрал в карман. Голое плечо Анхелики находилось при этом в нескольких сантиметрах от моей левой руки. Я собрался с силами и взглянул ей прямо в лицо. Она тоже на меня посмотрела. Кажется, даже слегка покраснела. Я весь зашёлся от счастья. И тут же напортил:

— Панчо сегодня не заходил? — по-идиотски спросил я.

— Нет ещё, — сказала Анхелика. — Ну, как тебе фотографии?

— Порнуха, — сказал я.

— Порнуха, и только? — сказал Сан Эпифанио, поднявшись и пересев на стул, на котором раньше сидел я. Оттуда он наблюдал меня с этой своей едкой усмешкой.

— Нет, я согласен, там есть своя доля поэзии, но если бы я их назвал одной чистой поэзией, я бы соврал. Странные фотки. По моему мнению, порнография. Не обязательно в плохом смысле, но всё равно порнография.

— Каждый старается повесить ярлык на то, что не поддаётся его пониманию, — сказал Сан Эпифанио. — Вот ты, например, возбуждаешься, когда смотришь?

— Нисколько, — отрезал я, хотя, правду сказать, не так уж был в этом уверен. — Меня это не возбуждает, хотя отвращения не вызывает.

— Значит, не порнография. На тебя, по крайней мере, не действует.

— Но они мне понравились, — признал я.

— Тогда так и скажи: просто понравилось, почему не знаю, да это, собственно, и неважно, точка.

— А кто фотографировал? — спросила Мария.

Сан Эпифанио посмотрел на Анхелику и рассмеялся.

— А вот это и в самом деле секрет. Меня попросили поклясться, что я не скажу.

— Но идея принадлежала Билли, так что какая разница, кто фотографировал? — сказала Анхелика.

Стало быть, сына посла Гондураса зовут Билли; так ему и надо, подумал я.

И тут у меня зародилась мысль, не могу сказать почему, — фотографировал-то небось Улисес Лима! Сразу за этим я вспомнил, откуда Белано. А сразу за этим — принялся разглядывать Анхелику, но незаметно, когда она отвлеклась и уткнулась в книжку («Края боли» Эжена Савицкая{24}), отрываясь от неё только затем, чтобы вставить слово в разговор Марии с Сан Эпифанио об эротике в искусстве. Затем я снова задумался о том, что фотографии, возможно, делал Улисес, вспомнили то, что мне сказали в кафе «Кито», — что Лима толкает наркотики, то есть, одно к одному: если толкает наркотики, кто его разберёт, что ещё он толкает. Я сидел погружённый в эти мысли, когда появился Барриос под руку с очень приятной американкой (она без конца улыбалась) по имени Барбара Паттерсон. С ними была не знакомая мне поэтесса, которую звали Сильвия Морено, они тут же достали траву и пустили по кругу.

Спустя долгое время, помню смутно (хотя вовсе не потому, что укурился, марихуану я почти не распробовал), но кто-то снова завёл разговор о Белано и его происхождении. Может быть, даже я сам. Все бросились обсуждать, а скорее злословить, за исключением двоих — меня и Марии. Мы с Марией устранились из разговора физически и морально — я слышал всё, что говорилось, но как бы издалека (эффект травки?). Также упоминался и Лима, его поездки в штат Герреро и в Чили за марихуаной, которую он продавал писателям и художникам города Мехико. Что ж, получается, Лима умудряется ездить через весь континент за травой? Все покатились со смеху. Наверно, я тоже хохотал, как все. И, наверное, громче, чем многие. Смех я услышал. Глаза у меня были при этом закрыты. Кто-то сказал: из-за Артуро Улисес и пашет, а всё теперь стало рискованно, эта фраза мне врезалась в память. Бедный Белано, подумал я, и Мария взяла меня за руку, мы побрели из флигелька, как когда Анхелика выкидывала нас на улицу и оставалась с Панчо,