Дикие сыщики - Роберто Боланьо

А потом я, кажется, заснул.

Проснулся в три часа ночи. Рядом посапывал Хорхито Фонт.

Я вскочил. Кто-то снял с меня ботинки, брюки, рубашку. Я пошарил вокруг, стараясь не разбудить Хорхито. Сначала нашёл свой рюкзак с книгами и стихами, он валялся на полу в ногах кровати. Чуть подальше, на стуле, висели штаны и рубашка с курткой. А вот ботинок нигде не было. Я поискал под кроватью и нашёл только пару кроссовок, принадлежащих Хорхито. Тогда я оделся и стал думать, что лучше — зажечь свет или уйти без ботинок. Ничего не решив, подошёл к окну. Раздвинув занавески, убедился, что я на втором этаже. Вон тёмное патио и флигелёк сестёр Фонт за деревьями, слабо освещённый луной. Впрочем, быстро я понял, что он освещён не луной: это свет фонаря под окном, фонарь же подвешен снаружи, слева от кухни. Свет был скудный, я попытался разглядеть окно сестёр Фонт и ничего не увидел, только ветки и тени. Можно было вернуться в кровать и доспать до утра, но по некоторым причинам я решил этого не делать. Во-первых, ни разу ещё не было случая, чтобы я не явился домой ночевать, не предупредив дядю и тётю. Во-вторых, я боялся, что уже не усну. А в-третьих… мне было необходимо увидеть Анхелику. Зачем, не помню, но в тот момент я ощутил такую потребность немедленно видеть Анхелику — видеть, как она спит, свернуться калачиком в ногах постели, как пёс, как ребёнок (знаю, знаю, ещё одна чудовищная метафора, но ведь я именно так всё это и чувствовал!). Поэтому я прокрался к двери, мысленно попрощался с Хорхи-то — спасибо, братишка, за угол! — и, сам вдохновлённый словом «братишка», по-кошачьи выскользнул в коридор, который оказался чернее ночи и напомнил, как по ногам пробираешься в кинотеатре, когда фильм уже начался: всё скрипит на что ни наступишь, и тысяча глаз недовольно следит отовсюду, — вот так же и я пробирался на ощупь, по стенке, пока после долгих мучительных странствий (я опускаю детали, чего там возиться с деталями) не уткнулся в солидную лестницу, ведущую вниз со второго этажа. Уже оказавшись на ней, замер, как соляной столб, то есть я там белел, подняв руки, застывшие на полпути в жесте вдруг усомнившейся энергической решимости. Мне пришли в голову одновременно две мысли. Можно разыскать их гостиную, там телефон, позвонить домой, откуда сейчас методично изводят полицию. Альтернативно можно отправиться в кухню, которая по моим воспоминаниям находилась левее, рядом с маленькой столовой. Я взвесил все за и против и решил действовать самым нешумным путём, то есть постараться как можно быстрее выбраться из дома Фонтов. Не последнюю роль в этом решении сыграло вдруг открывшееся передо мной (во сне? наяву?) видение Квима Фонта, сидящего в темноте на разложенном кресле в облаке серно-красного дыма. Огромным усилием воли я заставил себя успокоиться. Пусть здесь стены не сотрясались от храпа, как в таких случаях у нас, но в доме явно все спали. Немножко помедлив, чтобы убедиться в отсутствии хотя бы непосредственной опасности, я снова отправился в путь. В этой части дома дорогу мне освещали отблески фонаря над патио, и я довольно скоро оказался на кухне. Там я наконец-то вздохнул с облегчением, закрыл дверь, включил свет и упал на стул, приходя в себя, как будто километр бежал в гору. Потом я открыл холодильник, налил полный стакан молока и сделал себе бутерброд ветчиной и сыром, заправив его найденным там же устричным соусом и дижонской горчицей. Затем обнаружил, что не наелся, и сделал второй бутерброд, на этот раз с сыром, салатом и маринованными корнишонами, болтавшимися в банке с разными перчиками (две или три разновидности). Этот второй бутерброд тоже мало помог, и я углубился в холодильник в поисках чего-нибудь посерьёзней. Сзади на полке я обнаружил пластиковый контейнер с остатками курицы, в другом контейнере было немножко риса, — наверно, всё это осталось от ужина, — я занялся поисками хлеба получше, хотелось хорошую булку, а не готовые ломтики для бутербродов. Найдя это всё, я разогрел себе ужин. Попить взял клубничный напиток «Лулу», который по вкусу больше напоминает гибискус. Я тихо ел в кухне, размышляя о будущем. Там мне брезжили бури, ураганы, наводнения и пожары. Затем помыл сковородку, тарелку и вилку с ножом, вытер стол и снял крючок с двери, ведущей на патио. Прежде чем выйти, я выключил свет.

Во флигельке было заперто. Я один раз стукнул в дверь и прошептал: «Анхелика!» Никто не ответил. Я обернулся. От вида лежащей на патио тени фонтана, бурлящего, как разъярённый зверь, я расхотел возвращаться в комнатку Хорхито. Я опять постучал, в этот раз погромче, подождал несколько секунд и решил изменить тактику, на несколько метров сдвинулся влево и кончиками пальцев побарабанил по холодному оконному стеклу. Мария, сказал я, Анхелика, Мария, откройте, это я. Подождал результата, но внутри не было никакого движения. В отчаянии, которое можно скорей описать как отчаянную решимость, я дотащился обратно до двери и сел, прислонившись спиной к косяку, глядя в ночь. Так и получится, как я, безумец, себе загадал: я свернусь у порога, как пёс (вымокший, выгнанный в непогоду пёс!), в ногах у сестёр, так меня и найдут. Хотелось плакать. Чтобы развеять мрачные мысли о ближайшем будущем, я принялся в голове составлять список книг, обязательных для прочтения, список стихотворений, обязательных для написания, а потом подумал, что если я здесь засну, то с утра первой меня, вероятно, заметит домработница, она и разбудит, избавив от позора быть обнаруженным сеньорой Фонт, её дочерьми или самим отцом-Квимом. Впрочем, если меня найдёт этот последний, утешил я самого себя, он, наверно, подумает, что я всю ночь охранял, верный рыцарь, мирный сон его дочерей. Если меня не турнут, а предложат чашку кофе, подумал я, то ещё ничего не потеряно, а если разбудят пинками и выставят без лишних слов, тогда я прощаюсь с последней надеждой, к тому же как я буду объяснять дома, что прошёл полгорода без ботинок? Эта последняя мысль, а может, и просто крайняя степень отчаяния подсознательно заставили меня удариться головой в дверь со всей силы. Так или иначе, знаю одно — в скором времени во флигельке зазвучали шаги. Через несколько мгновений дверь открылась, сонный голос шёпотом спросил, что я здесь делаю.

Это была Мария.

— Я без ботинок. Как разыщу, так уйду.

— Входи, —