Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Я пошёл, вытянув руки как слепой. Сразу на что-то наткнулся. Оказалось, это её кровать. Она приказала мне лечь, а сама пошла обратно (только тут я заметил, что это не флигелёк, а флигелище, такие там были пространства) и бесшумно заперла дверь, оставшуюся приоткрытой. Я не слышал, как она вернулась. Темнота была полная, хотя через несколько секунд — я не лёг, как приказано, а сидел на краю кровати — я смог различить контур окна за массивными складками льняных занавесок. Потом я почувствовал, что кто-то забирается в постель, возится, а потом — не знаю, сколько прошло времени, — я почувствовал, что этот кто-то приподнялся, возможно, на локте, и притянул меня к себе. По дыханию я догадался, что нахожусь в нескольких миллиметрах от марииного лица. Её пальцы пробежали по моему, от подбородка к глазам, закрывая их, как приглашение спать, но другая рука расстегнула ширинку и нащупывала мой член. Не знаю зачем, вероятно, от нервов, я заявил, что не спится. Понятно, мне тоже, сказала Мария. Дальше всё превратилось в одну череду конкретных действий, имён и глаголов, в пачку вырванных глав из учебника по анатомии, сложенных как лепестки, как попало, как выйдет. Я исследовал голое тело Марии, прекрасное голое тело, стараясь делать это беззвучно, хотя мне хотелось кричать, ликовать, забираясь в его ясные уголки и пространства, которым не находилось конца. Мария не сдерживалась, как я, она скоро стала постанывать, телодвижения, робкие, медленные поначалу, стали мало-помалу её раскрывать (на данный момент я не могу подобрать другого слова). Она стала направлять мою руку в места, куда та ещё не попала, по рассеянности, по неведению, и так в десять минут или меньше того я узнал, где у женщины клитор и как его трогают, гладят, терзают в известных пределах ласки и нежности, хотя сама Мария эти пределы всё время переступала: поначалу она держала мой член осторожно, но позже он претерпел невыносимые муки в её руках — тех руках, что во тьме и мелькании простыней иногда мне казались когтями орла… орлицы, вцепившейся так, что сейчас оторвёт, а в другие моменты казалось, что это лишь шествие гномов (пальцы по мне пробирались, как шествие грёбаных гномов!) — топочут, считают шажками, от одного яйца до другого, от паха до основания члена. Наконец (но сначала я сдвинул штаны до колена) я взобрался наверх и вошёл в неё.

— Только в меня не кончай, — сказала Мария.

— Попробую, — сказал я.

— То есть как это ты попробуешь, негодяй! Не вздумай в меня кончать!

Я смотрел по обеим сторонам постели в то время, как ноги Марии сплетались и расплетались у меня на спине (я хотел, чтобы так продолжалось до смерти). Там, дальше, я видел очертания кровати Анхелики, даже изгиб её бёдер, как остров, увиденный с другого острова. Вдруг я почувствовал губы Марии на левом соске, будто кусает за самое сердце, — подпрыгнул, вошёл в неё полностью, я хотел пригвоздить её к этой постели, но тут все пружины последней взвизгнули в голос, и я испугался и остановился, целуя ей волосы, лоб, тихо-тихо, и напряжённо думая в это же время, как со всем шумом мы не разбудили Анхелику. Я не заметил, как кончил. Конечно, я выскочил в нужный момент — с рефлексами у меня всё в порядке.

— Ты, случайно, не кончил в меня? — спросила Мария.

Я поклялся ей на ухо: нет. Несколько мгновений мы пытались отдышаться. Я спросил, кончила ли она, и ответ меня озадачил:

— Два раза, Гарсиа Мадеро, ты что, не понял, что ли? — сказала она со всей возможной серьёзностью.

Я честно признался, что нет, не следил.

— У тебя всё стоит, — сказала Мария.

— Да, похоже. А можно я ещё раз?

— Давай, — сказала она.

Не знаю, сколько прошло времени. Я опять кончил снаружи. В этот раз я не смог сдержать стона.

— Теперь давай рукой, — сказала Мария.

— У тебя в этот раз не получилось?

— В этот раз нет, но всё равно хорошо, — она взяла меня за руку, ухватилась за указательный палец и обвела им свой клитор. — Поцелуй мне соски, можешь даже кусать, но сначала несильно, — сказала она. — А потом посильней. Положи мне руку под шею. Погладь меня по лицу. Положи мне пальцы в рот.

— А ты не хочешь, чтоб я тебе… там поцеловал? — спросил я, тщательно подбирая слова.

— Нет, не сейчас, сейчас пальцем. Но поцелуй сиськи. — Какая у тебя замечательная… грудь… — я не смог выдавить из себя слово «сиськи».

Я разделся, не вылезая из-под одеяла (меня вдруг бросило в пот), и немедленно приступил к выполнению указаний Марии. Сначала от её вздохов, потом от стонов я снова возбудился. Она это заметила и стала ласкать меня кончиками пальцев, пока всё не кончилось.

— Ты как там, Мария? — прошептал я ей на ухо, боясь, что сдавил ей горло (крепче, шептала она, крепче, когда я обнимал её за шею) или что больно куснул за сосок.

— Ещё, Гарсиа Мадеро, ещё! — улыбнулась она в темноте и поцеловала меня.

Когда это всё прекратилось, она сказала, что кончила раз пять, не меньше. По правде, верится с трудом, что такое вообще возможно, но раз она говорит…

— О чём ты думаешь? — спросила Мария.

— О тебе, — соврал я. На самом деле я думал, что скажу дома, как быть с университетом, напечатают ли Белано и Лима новый журнал… — А ты?

— О фотках, — сказала она.

— О каких фотках?

— Которые сделал Эрнесто.

— Про ту порнографию?

— Да.

Мы дрогнули в унисон, наши лица прижаты друг к другу — мы говорили и издавали какие-то звуки за счёт того, что нас разделяли носы, но сейчас я губами чувствовал, как шевелятся её губы.

— Хочешь ещё раз?

— Да, — сказала Мария.

— Давай, — сказал я, ощущая, что мне понемножку становится дурно. — Если вдруг передумаешь, так и скажи.

— О чём передумаю? — спросила Мария.

Изнутри её ноги были все ещё мокрые от моей спермы. Я содрогнулся от холода и, входя в неё, не удержался от очень глубокого вздоха.

Мария застонала, я начал двигаться, с каждым мгновением обретая всё больше энтузиазма.

— Попробуй потише, как бы Анхелика не услышала.

— Попробуй сама, — сказал я и добавил: — Что ты ей даёшь на ночь, снотворное? Что-то уж больно крепко она спит.

Мы задавили свой смех — я ей в шею, она в подушку.

Под конец у нас не осталось дыхания, духу (латинское слово «анимус» и соответствующее греческое объединяют и дух,