Дикие сыщики - Роберто Боланьо

— Да нет, пожалуйста.

— Ну вот, такой город, частями знакомый, частями незнакомый. И я всё брожу по нескончаемым улицам и ищу, куда бы меня пустили, гостиницу или, может, комнату кто сдаёт. И ничего не найти. Встречаю я только фальшивого глухонемого. И, главное, уже темнеет, а если меня здесь застанет ночь, я пропал, понимаешь? Как в дикой природе, на милость стихиям… Гнусный сон, одним словом, — добавил он раздумчиво.

— Ну хорошо, Квим, пойду посмотрю, дома ли девочки.

— Конечно, — сказал он, не отпуская моей руки.

— Я зайду попрощаться, — зачем-то сказал я.

— Мне понравилось, как ты себя с ними вёл — там, вчера. Мне понравилось, что ты не бросил Марию, не побежал за этими девками.

— Квим, там была только Лупе… А друзья моих друзей — мои друзья, — сказал я, покраснев до ушей.

— Ладно, давай, ты же к девочкам шёл. У них там уже кто-то сидит. Они там набиваются, как… — но не закончил, как что, засмеялся.

Я поспешил удалиться как можно быстрее.

Когда я ступил в патио, я обернулся. Квим Фонт стоял на том же месте и тихонько смеялся, рассматривая магнолии.

18 ноября

Еще один день в доме Фонтов. Квим открыл калитку и заключил меня в объятия. Во флигельке сидели Мария, Анхелика и Эрнесто Сан Эпифанио — все на кровати Анхелики. Когда я входил, они инстинктивно сомкнулись в ещё более тесный кружок, будто пряча от постороннего взгляда то, что они там рассматривали. Мне показалось, они ждали Панчо. Когда все увидели, что это я, обстановка ничуть не разрядилась.

— Научись запирать дверь на ключ, — сказала Анхелика. — А то у меня чуть родимчика не было.

У Марии лицо смуглое, а у Анхелики белоснежное, но с каким-то румянцем, переливающимся под кожей, — может, не розовым, а, скорее, оливковым, — с высокими скулами, широким лбом, губы у неё пухлее, чем у сестры. Когда я увидел Анхелику, — точнее, увидел, что она на меня смотрит (в другие разы она не смотрела), то почувствовал, как рука длинными, тонкими, нежными пальцами, но с чудовищной силой сжимает мне сердце. Никто — ни Белано, ни Лима — не оценил бы избитого образа, а между тем он точнее всего выражал, что я испытывал.

— Не я последняя входила, — сказала Мария.

— Ты и входила, — уверенно, чуть ли не нравоучительно заявила Анхелика, и я подумал: по тону она претендует на роль старшей, не младшей, сестры. — Накинь крючок и сядь куда-нибудь, — распорядилась она уже мне.

Я поступил, как велели. Занавески были задёрнуты, свет, проходящий сквозь них, был зелёный с жёлтыми лучиками. Я сел на стул рядом с книжными полками и спросил, что они смотрят. Эрнесто Сан Эпифанио поднял голову и изучал меня несколько мгновений.

— Это ты попросил у меня списать названия книжек?

— Ага. Брайан Паттен, Адриан Хенри и ещё кто-то, не помню.

— «Пропавшая пожарная бригада», Спайк Хокинс.

— Точно.

— И чего, купил? — в его голосе сквозил лёгкий сарказм.

— Пока нет, но я этим займусь.

— Это нужно идти в магазин английской книги. В обычном книжном ты их не найдёшь.

— Да, я знаю, Улисес сказал, куда вы все ходите.

— Месье Улисес Лима, — сказал Сан Эпифанио, — наверняка отправляет тебя куда-нибудь в «Бодлера» — там всё французское, а английского кот наплакал… «Вы все» — это кто?

— Это кто? — переспросил я, удивлённый. Сёстры Фонт продолжали по очереди рассматривать что-то, скрытое от моего взора, время от времени подхихикивая. Смех Анхелики журчал, как ручеёк.

— «Книжный, куда вы все ходите»?

— А!.. Реальные висцералисты.

— Не смеши меня. В этой тусовке дай Бог, чтоб читал сам Улисес и его чилийский дружбан. Остальные вообще не умеют читать. Они умеют только книжки воровать.

— Но зачем же тогда воровать? Чтоб потом прочитать, — сказал я, чуть обидевшись.

— Ошибаешься, можно ещё воровать, чтобы потом подарить Улисесу или Белано. Те-то читают. Они пересказывают остальным, и потом все считают, что в оригинале читали Кено, например. А на самом же деле, Кено ты украл, это верно, однако вопрос — прочитал ли ты книгу?

— А что, Белано чилиец? — спросил я, пытаясь перевести разговор. Кроме того, я действительно этого не знал.

— Ты что, не заметил? — спросила Мария, не отрываясь от того, что они там рассматривали.

— Нет, я заметил какой-то акцент, но я думал, не знаю, тамаулипасец, юкатанец…

— Ты решил, что он юкатанец? Ах, Гарсиа Мадеро, святая простота! Белано ему юкатанец! — сказал Сан Эпифанио сёстрам Фонт, и все трое зашлись в смехе.

Засмеялся и я.

— Ну не то чтобы юкатанец, но в принципе… — сказал я. — Я понятия не имею, какие бывают юкатанцы.

— Ну так вот он никакой тебе не юкатанец, а чилиец.

— И давно он в Мексике? — спросил я, чтобы что-то сказать.

— С пиночетовского путча, — сказала Мария, не подняв головы.

— На самом деле, задолго до переворота, — уточнил Сан Эпифанио. — Я его знал в семьдесят первом. А потом он снова поехал в Чили, а уже после переворота вернулся в Мексику.

— Но тогда мы вас не знали, — сказала Анхелика.

— Мы с ним были большими друзьями, — сказал Сан Эпифанио. — Восемнадцать лет! Самые молодые поэты на улице Букарели!

— А можно полюбопытствовать, что вы там смотрите? — спросил я.

— Это мои фотографии. Тебе они, может, и не понравятся, но, если хочешь, можешь взглянуть.

— Ты фотограф? — сказал я, поднимаясь и направляясь к кровати.

— Нет, всего-навсего поэт, — сказал Сан Эпифанио, освобождая мне место. — Мне вполне хватает стихов, хотя рано или поздно, чувствую, перейду на вульгарную прозу.

— Держи, — Анхелика передала мне пачку уже изученных ими фотографий, — это надо смотреть в хронологическом порядке.

Там было штук пятьдесят-шестьдесят. Все они снимались со вспышкой. Все снимались внутри помещения, явно в гостиничном номере, только на двух виднелась ночная, плохо освещённая улица и красный мустанг с пассажирами внутри, Лица людей, сидящих в мустанге, вышли нечётко. На всех остальных был парнишка шестнадцати-семнадцати лет, а может, и пятнадцати, светлый, с короткими волосами, и девчонка на пару-тройку лет постарше, а также сам Эрнесто Сан Эпифанио. Там явно находился и кто-то четвёртый — ведь должен был кто-то снимать, — но этот четвёртый не обнаруживался нигде. На первых кадрах светлый парнишка ещё был одет, но постепенно, от фотографии к фотографии, одежды на нём оставалось все меньше. С пятнадцатой фотографии появлялся Сан Эпифанио и девчонка. Сан Эпифанио был в коричневом блейзере. Девушка — в элегантном выходном платье.

— Он кто? — спросил я.

— Помолчи пока и посмотри, потом