Дикие сыщики - Роберто Боланьо

— Он настоящий мужчина, — сказала Лупе, глядя вдаль через окно. — Это чистая правда. Он меня видит насквозь.

— Видит и пользует, — сказала Мария, резко откинувшись и хлопнув по столу руками, от чего подпрыгнули чашки.

— Да ладно, не заводись.

— Правильно, что ты к ней привязалась, каждый имеет право жить так, как считает нужным, — сказал я.

— Не лез бы ты лучше, Гарсиа Мадеро. Слушаешь со стороны, так и слушай.

— А ты? Ты откуда? Не со стороны? Живёшь себе с мамой и папой, ты, что ли, шлюха? Прости, Лупе, я не хотел тебя обидеть.

— Не дорос ты ещё меня обидеть, солнышко, — сказала Лупе.

— Да замолчи ты, Гарсиа Мадеро, — бросила Мария.

И я подчинился. Какое-то время мы трое молчали. Потом Мария начала говорить о феминистском движении — то о Гертруде Стайн{17}, то о Ремедиос Варо{18}, то о Леоноре Каррингтон, то об Алисе Б. Токлас{19} (бэ что? — вставила Лупе, Мария пропустила ее вопрос мимо ушей). Потом речь зашла об Унике Цюрн{20}, Джойс Мансур{21}, Мариан Мор{22} и других, я всех не запомнил, но, думаю, обо всех феминистках ХХ-го века. Прозвучало и имя сестры Хуаны Инес де ла Крус.

— Мексиканская поэтесса, — подсказал я.

— Монашка, — отозвалась Лупе, — Эту я знаю.

17 ноября

Сегодня отправился к Фонтам без Панчо. (Не могу же я целыми днями таскаться за Панчо?) Приближаясь к калитке, однако, занервничал — что, если папа Марии вытолкает меня взашей? Что, если я не смогу с ним «живенько справиться» и в схватке он окажется сильнее? Я не отваживался позвонить, ещё раз навернул пару кругов по кварталу и думал: Мария, Анхелика, Лупе, поэзия. Невольно припомнились дядя, и тётя, и как я в последнее время живу. Всё, что было до этого, — вполне приятное, но пустое жизнепроживание — никогда больше не повторится, я знаю и этому до глубины души рад. Осознав это, двинулся прямо к калитке и тронул звонок. Сеньор Фонт появился в дверях, сделал знак, вроде просит чуть-чуть обождать, дескать, сейчас он откроет, и скрылся. Скоро он вышел, закатывая рукава и сияя улыбкой от уха до уха. Сегодня он выглядел несколько лучше. Открыл мне калитку и протянул руку: ведь ты же Гарсиа Мадеро, я правильно помню? Я церемонно сказал: добрый день, сеньор Фонт, он сказал: можешь звать меня «Квим», без сеньоров, у нас по-простому. Сначала я не расслышал, как он хочет, чтоб я его звал. Ким? — спросил я под влиянием Киплинга, но он поправил: Квим, уменьшительно от Хоаким, если по-каталански.

— Квим, так Квим, — сказал я, у меня как гора с плеч упала, я чуть не смеялся. — Тогда и вы зовите меня по имени. Меня зовут Хуан.

— Нет, уж лучше Гарсиа Мадеро, как все тебя называют.

Он проводил меня пару шагов по палисаднику (даже взял под руку) и прежде, чем отпустить, сообщил, что Мария ему рассказала о наших вчерашних похождениях.

— Молодец, Гарсиа Мадеро, — сказал он. — Немного осталось таких молодых людей, как ты. Эта страна погрязла в говне. Как мы будем выкарабкиваться, не знаю.

— Любой бы на моём месте поступил точно так же, — сказал я наобум, не совсем понимая, о чём идёт речь.

— Оболванена даже молодёжь, по идее, наша единственная надежда, что станет как-то получше. Сплошные продажные твари. Как это исправить? По-видимому, только переворот, только полное свержение власти.

— Полностью с вами согласен.

— Дочь сказала, ты вёл себя как мужчина.

Я пожал плечами.

— У неё такие знакомые, что… в общем, увидишь, — сказал он. — В каком-то смысле меня это не беспокоит. Надо вращаться во всех слоях общества, познавать жизнь, как ты считаешь? По-моему, это есть где-то у Альфонсо Рейеса{23}, а может, и нет, неважно. Но Мария, на мой взгляд, бросается в крайности. Узнавать жизнь одно, а совсем уж раскрыться навстречу — другое, ведь правда? Потому что вот так вот раскроешься и не заметишь, как она тебя втянет и искалечит, ты понимаешь?

— Я понимаю.

— Искалеченный жизнью, и здесь, знаешь, вечно играют особую роль эти подружки, друзья, обладающие притягательной силой особого рода — к ним тянет несчастья, они — прирождённая жертва, так и выискивающая палача, ты меня понимаешь, Гарсиа Мадеро?

— Ещё бы.

— Эта девчонка, к примеру, Лупе, которую вы вчера встретили. Я ведь её тоже знаю, она здесь торчала целыми сутками, ела у нас, ночевала — ну, не всё время, а ночь или две, но, поверь мне, у неё не всё в порядке. Она привлекает несчастья, как раз та притягательная сила, о которой я говорю.

— Да я понимаю, — сказал я. — Как магнит.

— Именно. И в данном случае этот магнит к себе тянет всякую дрянь, страшную дрянь, а Мария — ребёнок, не улавливает, не видит опасности, ты понимаешь, в чём дело? Она ей помочь хочет вылезти из этой дряни — не думая о себе, о последствиях, риске. Попросту говоря, моя дочь считает, что эту подругу… эту, не знаю, знакомую, можно вырвать из порочного круга.

— Догадываюсь, на что вы намекаете, сеньор… то есть, Квим.

— Да? И на что же, по-твоему?

— На сутенёра этой самой Лупе.

— В самую точку, Гарсиа Мадеро. В этом-то весь вопрос. Сутенёр. Смотри, для него она что? Источник средств к существованию, его бизнес, карьера, работа, его профессия, если угодно. А что делается с человеком, когда он теряет работу? Скажи мне.

— Он озлобляется.

— Он озлобляется на весь свет. А на кого в первую очередь? Да на того, кто эту работу забрал. Не будет же он мстить всем подряд, — хотя, может, и будет, но в первую очередь наверняка захочет добраться до тех, кто оставил его без работы. А теперь спросим, кто подкинул ему эту подлянку? Моя дочь и подкинула. Так на кого же он озлобится? На неё и озлобится. А заодно на всю нашу семью, уж это как водится, против всех нас — слепая и страшная месть. Клянусь тебе, что по ночам мне такое лезет в голову, — тут он издал неловкий смешок, пристально глядя в траву и, очевидно, припомнив, что именно снится ему по ночам, — такое, что у храбреца волосы дыбом встанут, не то что у меня. Вроде бы я, знаешь, в Мехико, а посмотришь по сторонам — и уже никакой не Мехико. То есть несуществующий город, но я-то его узнаю, потому что он мне