Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

* * *

Остальные дни до конца отпуска пролетели как книжные страницы, сдуваемые ветром: первая еще видна, а остальных не угадать сколько: то ли две, то ли восемь. В воскресенье сначала решили было никуда не идти и играли в лото, но потом Маша спохватилась и выгнала Славу с Егоркой из дома для того, чтобы сделать уборку и постирать. Они погуляли там и сям, похлюпали первым жидким снегом под ногами, зашли в магазин и через пару часов вернулись домой. Маша уже полоскала белье.

– Мы есть хотим, – с порога заявил Егорка.

– Ты оставь белье, я потом выжму, – добавил Слава.

Неспешно поужинали, и Егорка убежал к Петровичу посмотреть телевизор, пока взрослые будут возиться с бельем: делать ему тут нечего, а наблюдать за всем этим не больно-то и интересно. Слава работал со знанием дела – отжимал быстро, ловко перекидывая на предплечье отжатые части простыней и штор. Заметив, что Маша за ним наблюдает, подмигнул:

– А еще я и на машинке вышивать умею!

– Вот уж не думала, что ты и в стирке спец.

– А как, ты думала, я живу? Приходящая прачка мне белье стирает? Сам, все сам – и не хотел, да научился!

– А я как-то и не подумала, как ты живешь… А как ты живешь, Слава?

– Нормально живу. В общежитии офицерского состава – я же холостяк, и квартиры мне не положено. Весело, в общем.

Слава неожиданно выпрямился и опустил руки. С полуотжатой наволочки на пол потекла тонкая струйка воды.

– Теперь-то не весело будет, Маша. Что-то сейчас вот только дошло.

И он посмотрел на нее, и она подумала, что нужно его как-то подбодрить, что ли, поддержать, но как – не понимала, и мало того, что не понимала, но неожиданно и сама почувствовала укол тоски, которой еще не было и быть не могло, но которая напомнила: здесь, мол, я, все нормально, Маша, просто жду, и слезы, которых еще не было тоже, но вот они точно зарождались сейчас где-то внутри.

– А я ведь влюбилась, Слава… – сказала Маша и, испугавшись, что сказала это вслух, ойкнула и сделала шаг назад.

Слава застыл и даже открыл рот, а потом бросил мокрую наволочку на пол, взял Машу за руку, притянул к себе и, обняв, поцеловал. Халат на спине сразу намок от его руки. Ну и ладно, думала Маша, зато можно будет потом сказать, что дрожала я именно от этого и наволочка упала прямо на ноги и, боже, у меня полные тапки воды! Кому сказать? Но Маша боялась упустить эту мысль и держалась за нее, чтоб совсем не поплыть, а целовался он хорошо… Ну, было хорошо – ведь наверняка же от этого.

Губы ее были мягкими и теплыми, и Слава целовал их и целовал – сначала осторожно, а потом, когда она начала отвечать ему, увлекся и даже, сразу не поняв, один разок ее слегка укусил.

– А ты чего тогда застыл в ванной? – спросила Маша ночью, лежа в средней комнате на Славиной груди.

– Когда?

– Ну… когда я сказала… это.

– Что – «это»?

– Что люблю тебя.

– Слушай, растерялся. Так неудобно стало! Я же мужик, вроде как первый должен сказать. И планировал, да! А тут… так неожиданно… А потом как-то повода не было, ну знаешь, вот мы целуемся, и так не хочется останавливаться и словами все это пугать, а потом затмение какое-то – и уже ужинаем сидим. И как сказать? Вот ты говоришь: «Слава, передай соль», а я говорю: «Держи, Маша, я тебя люблю»? И, кроме того, время-то упущено, надо же как-то все это построить так, чтобы торжественно, что ли, или, не знаю, запомнилось потом тебе, понимаешь?

– Понимаю. А ты любишь меня?

– Да.

– Ну скажи просто так, а потом, как случай подвернется, скажешь торжественно.

– Я люблю тебя, Маша.

– Жаль, что тебе надо уезжать, Слава. Я так не хочу.

– Я писать тебе буду, и ты мне пиши, а потом я прилечу к Новому году на пару дней, договорюсь там. И потом опять будем писать, у меня выход в море после будет, месяца на три – вот тут ты должна будешь перетерпеть, а потом снова отпуск, мы поженимся, и вы со мной поедете. Поедете же?

– Погодите, Вячеслав. – Маша привстала на локте и посмотрела на него сверху вниз. – Так вы меня сейчас замуж позвали? В такой вот малоторжественной обстановке? Без коленей и цветов?

– На колени-то я могу встать, – Слава дернулся было, но Маша его не пустила, – а вот с цветами-то, конечно, загвоздка. Пойдешь за меня замуж? А цветы я потом донесу, ты не беспокойся…

– Да, именно о цветах я больше всего и беспокоюсь. Как вы проницательны, Вячеслав, просто спасу от вас нет!

– Так пойдешь?

Маша вздохнула и легла обратно.

– Не знаю. Я девушка порядочная, должна же подумать.

– Логично.

Помолчали пару минут. На стене тикали часы, и где-то вдалеке были слышны гудки машин. Оба смотрели в окно, которое было чернее стен, и их отражения, призрачные и с размытыми контурами, лежали там и смотрели на них в ответ.

– Ну как, подумала?

– Подумала.

– И каким будет твой положительный ответ?

– Положительным.

– В смысле да?

– А это для тебя положительный ответ?

– Да.

– Точно?

– Точнее не бывает. А что за вопросы?

– Слава, ну мало ли, может, ты из приличия предлагаешь, знаешь, а сам не дышишь и отказа моего ждешь и думаешь: хоть бы, хоть бы сказала «нет».

– Повезло тебе, Маша, что я обижаться не умею. Везучая ты.

– А так бы что?

– Обиделся бы, что.

– И замуж бы не стал больше звать?

– Стал бы. Но обиженно.

– Я как-то без боя сдаюсь вроде бы. Нет? Я не должна поломаться как-то или что там еще принято в таких случаях?

– Не-е-ет, что ты. Это – пережитки прошлого.

– Ну тогда я согласна. А мы сможем? Я в том смысле… Как ты думаешь, у нас получится?

– Конечно, Маша, получится. Ты в надежных руках и никуда из них не денешься!

– Убери руку с моей задницы.

– В смысле?!

– В смысле – щекотно, я сейчас смеяться начну, и Петровича разбудим.

– Ага, – сказал Петрович из-за стенки, – именно смехом-то вы меня и разбудите!

Ушел Слава под утро, к открытию метро, когда Маша засобиралась к Егорке –