Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

– Ты пахнешь как Дед Мороз. Я думаю, что Дед Мороз вот так должен пахнуть.

– Ты меня раскрыл, Егорка! Я – он и есть! Но пока нет Нового года, притворяюсь моряком!

– Смешно, у тебя даже бороды нет, какой из тебя Дед Мороз?

– Безбородый, значит!

– Завтракать будешь? – Маша взяла у Славы шапку и перчатки.

– Нет, давай кран сначала, а потом уже посмотрим, что по времени будет выходить.

На кухне Слава снял тужурку и на секунду задумался.

– Я что-то не подумал с собой переодеться взять. А полуголым как-то неудобно.

Маша посмотрела на выглаженную кремовую рубашку и подумала, что полуголым было бы и неплохо, но вслух говорить этого не стала, хотя почувствовала, что немного краснеет.

– Петрович! – крикнула она в коридор. – А дай Славе майку какую почище, будь так любезен!

– А может, на него комнату свою сразу переписать, чо так издалека начинать-то? – Петрович пришаркал на кухню, но майку принес: когда-то ярко-синюю и с эмблемой Олимпиады восьмидесятого года, а теперь застиранную почти до белизны.

– Да он нам кран чинить будет на кухне, что ты бубнишь опять!

– Кран на кухне? Ну ты погляди, каков жук! Все, Машка, считай, хана тебе, знаю я эти приемчики!

– Петрович!

– Петровичай, не петровичай, а пропала ты, девка, как пить дать! Потом, посмотришь, в кино тебя поведет, да в ресторацию какую, а потом уже и целоваться полезет – и всё, считай, как муха в паутине ты: сколько ни рыпайся, а свободы больше не видать!

Слава прыснул смехом из-под раковины.

– О! – Сосед поднял палец вверх. – Петрович прав! Слушайся Петровича!

Маша села на табуретку и подумала: а какого, собственно, черта?

– А на кой она мне, та свобода? Может и надоела уже хуже горькой редьки.

– Дык я разве же против? Я же о том, что приличные ведь люди ходили, а тут этот… гусар. Погубит он тебя, Машка, попомнишь мои слова!

– Так-так-так! А вот с этого места поподробнее! – Слава выглянул из-под раковины. – Что за люди, насколько приличные и в каком количестве?

– Да, – поддержала его Маша, – мне тоже было бы ужасно интересно это послушать!

– Ой, вот набросились на больного старика! Ну приврал немного для яркости, чего смотрите, как сычи на болото?

– Да ты, Петрович, врешь как сивый мерин!

– Я пью как сивый мерин, а вру – иногда, чтоб жизнь вам малиной не казалась. И вообще, Машка, иди вон с Егором «Утреннюю почту» смотреть, мы тут без твоих женских чар с краном справимся. – Славон, – заглянул Петрович под раковину, когда Маша, хлопнув его полотенцем по спине, вышла, – писят грамм будешь?

– Петрович, ну ты что! Мне же еще гражданских в кино вести и в музей!

– Тогда я сам, если ты не против.

– А открой-ка кран мне заодно. Нет, подкапывает еще – закрывай взад!

– Ты, Славон, на меня не обижайся. – Петрович чем-то позвякивал, а потом булькал и крякал наверху. – Я против тебя лично ничего не имею. Парень ты вроде как ничего. И Машке мужик нужен, это и сове понятно. Но вот после того своего, отца Егорова, как она убивалась тут, ты себе не представляешь. Как тень ходила, потом выкарабкалась кое-как, недавно вот совсем. А тот, как разошлись, – ни слуху тебе, ни духу, ни алиментов. Козел, короче. Ты, Славон, не козел же? Ну я вижу, что не козел, но Машку ты не обижай мне. Я, Славон, тут-то тебе не опасен, но если что – на том свете найду тебя и спуску не дам, и черти тебя не спасут. Я в морской пехоте всю войну от сих до сих! Сорок пять минут в заливе плавал в декабре, как с катера смыло, все думали, сдохну, а я вон тебе – живее некоторых живых. А так ты решительнее с ней, она баба хорошая, но малахольная мальца. Так что ты со всем пролетарским напором – раз ее! – и на матрас!

– О чем вы тут? – вернулась Маша. – Эй, вы что, пьете, что ли?

– Я – нет! – крикнул из-под раковины Слава.

– А я у тебя разрешения забыл спросить! Понял, Славон, как надо-то?

– Да понял, понял! Открывай кран!

Слава вылез наружу.

– Все стало лучше, чем было! Пользуйтесь на здоровье!

– Ну я пошел тогда, раз мужская сила тут теперь за ненадобностью. – Петрович вышел.

– Так о чем вы тут, если не секрет? – спросила Маша, подавая Славе полотенце.

– Да какие секреты? Учил меня Петрович, как охмурить тебя половчее.

– А оно тебе надо?

– Маша, ну очевидно же, что надо.

– Ладно. Ну и как? Научил?

– Ага, теперь точно не уйдешь из этих лапищ, Мария!

– Это мы еще посмотрим. Вячеслав, а ты, прости меня, но понимаешь же, что у меня ребенок?

– Да ладно? А где ты его прятала все это время?!

– Да ну тебя!

– Маша, собирайтесь – у нас сеанс через час.

– А успеем ли билеты взять?

– Я взял уже, Маша. Ну что за приличные люди до этого за тобой ухаживали, я не понимаю? И где ты взяла их в культурной столице?

– Котлеты в холодильнике, поешь, пока мы собираемся. Ухажер.

* * *

На улице и правда подморозило. Снега не было, но ощущение было такое, что он вот-вот пойдет – им почти что пахло в воздухе. И, высушенный морозом, город был не мокрый, что уже хорошо, а ветер, дувший с залива (это им сказал Слава), оказался холодным и свежим – люди кутались от него в шарфы и натягивали шапки поглубже, побыстрее стараясь заскочить на станцию метро или в магазин.

День прошел замечательно, и было непонятно, как он мог так быстро кончиться. Сначала в кино, на мультфильмах, а потом в музее всем троим было весело и уютно. Слава много шутил, Маша много смеялась, а в музее Слава так и вовсе поразил ее своими знаниями о художниках и обстоятельствах сюжетов картин. Вечером, в кафе, все с аппетитом ели (до этого перекусывали на ходу пирожками), и Егорке взяли вот такенное мороженое. Там же, в кафе, Маша со Славой заметно погрустнели, но когда Егорка спрашивал их, чего они такие кислые, сказать ничего не могли, а только отнекивались и натянуто улыбались, и Егорка удивлялся, но потом, когда вырос и вспоминал эти дни, понимал, что они уже тогда жутко не хотели расставаться, что удивительно – ведь пару дней всего как знакомы.

– Зайдешь? – спросила Маша, когда Слава провожал их домой.

– Хотелось бы, да. Чаю, например, попить.

– Мы же только что в кафе