Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

* * *

– …и вот я думаю: раз на «Лебедином озере» она явно засыпает, хоть спички в глаза ей вставь, а то перед людьми неудобно, а если и не спит, то с таким видом сидит, ну только что семечки не щелкает, – то опера, очевидно, не вариант. А свожу-ка я ее на спектакль. Смотрю, значит, афиши, и – опа! – в Малом драматическом дают «Пиковую даму»! Ха, думаю, ну Пушкин, ну сукин ты сын, опять приходишь на помощь жаждущим женских ласк особям типа нас с тобой! Беру билеты – идем. Там я монокль ей, программку, все дела, в антракте – буфет, эклеры, ей – шампанского, себе – «араратика». Вот он, горжусь собой, каков я прынц прямо – женщине перед спариванием культурный уровень поднимаю, предварительно ласкаю ее балетом и классикой, а не тупо по ресторанам! И вот. Дело за середину, смотрю – как-то нервничает она, елозит по креслу. Что, шепчу, мон амур, вас так тревожит, смею ли я спросить? А она мне: больно уж за Германна волнуюсь, повезет ли ему? В смысле, говорю, как это? Что, думаю, за тонкие материи такие… Ну… не может же она не знать вот этой вот истории? Ну кто ж не знает, чем там все закончилось? Ну серьезно! Белого медведя на полюсе спроси – и тот ответит, чем все кончится! А она говорит – да как же вам не интересно, чем там все кончится?! Экий вы, добавляет, бесчувственный человек! И тут я, Слава, понимаю, что вот и сиськи у нее с мою голову размером каждая, и вот бедра там, и глаза с вот такими ресницами, и ланиты, и коса до жопы, и чем там они еще нас привлекают, – а все тает в моих глазах и какой-то дымкой отчаяния покрывается! Ну вот как ее это… того? А? А поговорить потом? Или что, бежать сразу после спаривания? Алле, Славик, да ты слушаешь ли меня?

Недавно проехали Свирь, и за окном мелькала уже Карелия. Поезд шел быстро и чем дальше уходил от Ленинграда, тем больше снега было за окном. Деревьев уже не было так жалко – они стояли не голые, унылые и застывшие от холода, беспомощные и никому не нужные, а как степенные матроны, укутавшиеся в толстые снежные шали, просто отдыхали до весны. В купе они были вдвоем и млели от жары, глядя на царство зимы и не видя, а только чувствуя холод. И чем было еще заниматься, как не рассказывать? Но Слава сидел напротив Миши, смотрел в окно на мелькающие километры, и чем дальше, тем больше тух.

– Чайку, молодые люди? – заглянула в купе проводница. – Или, может, покрепче чего?

Вагон ехал полупустой, и проводница откровенно скучала. Не сказать, что пожилая, но в годах и, видимо, давно в проводницах. Может (кто ее знает) на что-то и рассчитывала, но Слава с Мишей – точно нет. Особенно Слава.

– Спасибо, мадам, вы так любезны, что хочется попросить у вас книгу для отзывов и похвалить вас в ней, непременно стихами!

– Ой, ну вас! Вам лишь бы смущать бедную женщину! Так нести чай или как?

– А несите! Гулять так гулять! Только вот эти вот стаканчики заберите сразу, благодарю! Слава, так что – слушаешь?

– Слушаю, Миша, слушаю. Но не сказать, что вот прямо слышу. – Слава хмыкнул, вроде как засмеяться хотел, да не вышло.

– А вот провожала тебя с ребенком – это Маша твоя и есть?

– Нет, это ее двоюродная тетя из Саранска приехала, чтоб меня проводить! Миша, ну честное слово!

– Да ты не возбуждайся, друг, я же так, для перевода разговора в нужное тебе русло. Связки леплю. Слушай, ну красивая, да. Плакала прямо, я видел, когда отъезжали. Любовь прямо у вас?

– Жениться буду, Миша.

– Жениться? Жениться – дело хорошее. А что? А чего бы и не жениться! Род надо же продолжать? Надо! Опять же в гнезде твоем уют кто тебе наведет, если не жена? Опять я? Свидетелем-то меня хоть возьмешь?

– Да какая разница? Если хочешь…

– Та-а-ак. Так, так, так. – Миша подсел к Славе и обнял его за плечи. – Друг, не кисни! Я вот вижу прямо, как ты на глазах меньше становишься, дышишь… дышишь даже не так. Тоска?

– Тоска, Мишка, она самая. Как пережить это? Напьемся?

– Можем и напиться, но я, брат, вот что тебе скажу: потом еще хуже будет. Тоска – дело тонкое, и подход к ней нужен соответствующий, аккуратный. Слушай сюда, дядя Миша тебя сейчас научит. Тоска, Слава, так просто не отступит, чем ты ее ни заливай. Вот тут вот, – Миша похлопал Славу по груди, – жить теперь будет, так что выход у тебя один: привыкай. Вот здесь вот она у тебя рану сделает, на душе, прямо в нее влезет, а когда влезет – сильно грызть перестанет и начнет так только – зудеть, раздражать, но привыкнешь. Потом уж можно и напиваться, а до тех пор – терпи.

– Тяжело, Миша, непривычно даже. И не первый раз влюбился ведь, а вот тяжело так ни разу и не было.

– Ну чем тебе помочь, друг?

– Ничем мне, друг, уже не помочь. Эх, когда вот, думал я раньше, любовь придет, вот это вот «чего же боле»? А тут пришло – и, Миша, хоть волком вой!

– А ты и повой, чего! Карелия же: где выть-то, как не тут? Смотри вон, смотри: два часа едем – и лес один непролазный, а тут на́ тебе – два домика стоят! Как они живут-то в них, Слава, ты думал когда-нибудь? У них что, хлеб на деревьях растет и зубы никогда не болят? И ты думаешь, что они никогда не воют? Да ладно еще тут – тут хоть пахнет еще цивилизацией, а у нас? А у нас-то как они живут и, главное, зачем? А ты говоришь – любовь! Да на фоне такой вечной безнадеги – что твоя любовь, как не комариный писк!

– Ваш чай, молодые люди!

– Быстро вы!

– Стараемся! Сервис же!

– Это был сарказм, женщина! Когда у нас там Петрозаводск, не подскажете?

* * *

На вокзале в Петрозаводске Слава с Мишей побежали в буфет –