Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

– Не бузят? – спросила у проводницы ее коллега по соседнему, плацкартому, вагону, очевидно любуясь двумя статными офицерами.

– Что ты! Только чай дуют и умные беседы ведут! Даже не пристают.

– А к кому им приставать-то?

– Ой, да иди ты!

– Да что ты, обиделась, что ли?

– Да больно важная ты шишка, чтоб на тебя еще и обижаться!

– Ну так обиделась?

– Да.

– Ну прости, подруга, с языка сорвалось, уж больно ты важная стоишь, как хозяйка с Медной горы, а не проводница. Захотелось тебя к нам, простым смертным, обратно вернуть.

– Привет королевишнам! – Мимо прошел путейный рабочий с молотком. Рабочий был черный, как трубочист, дымил «беломориной» в углу рта, шел вразвалочку, как матрос, и одновременно шаркал ногами, будто шел на лыжах.

– Хоть кто-то королевишнами еще называет, да, подруга? Да не дуйся ты, прям обиделась она!

– Да не дуюсь. Так, накатило. Что, хлопнем, как отъедем в царство вечной мерзлоты?

– А то! Кто мы такие, чтоб традиции нарушать. У меня два армянина едут, все на коньяк зовут, так я с ними и приду. О, глянь, твои офицерики обратно бегут, с мороженым. Детский сад, честное слово.

* * *

– Слушай, а у вас было хоть? – Миша доел мороженое первым.

– Что было?

– Ну… ты понимаешь… это самое…

– Это самое что?

– Ну вот это вот то самое то!

– Миша, я тут слезы лью про свою любовь, а ты все об одном!

– Да как об одном-то? Я же и про любовь спросил, и про свадьбу. Это так, ну просто…

– Миша, ну вот все у тебя к одному сводится! У нас все не так, как у тебя, понимаешь?

– Нет. Слушай, ну у тебя же нет никого ближе меня. До тошноты вот ты же мне близок, и живем мы вместе и на лодке, и в общаге, в баню там ходим, из одной кастрюли едим, я для тебя что хошь вот – про всех своих рассказываю…

– Она не такая, Миша!

– А какая? Поперек у нее? Или ты не проверял? Ну так и скажи, я же что – я же ничего, я вот тоже, знаешь, может, Машу себе такую ищу, и каждая из моих может ею оказаться. Мы как саперы с тобой – неизвестно, на каком шаге подорвемся, просто я более везучий… Ну или ты. Тут сразу и не поймешь!

– Да ну тебя.

– Ты еще «дурак» забыл добавить.

– Я этого не говорил.

– Ну так было?

– Отстань.

– Не было, значит. Понятно.

– Что тебе понятно, Миша? Такой вот ты знаток, по «было – не было» определяешь, можно подумать. Эксперт.

– Да если бы, Слава, если бы. Может, просто завидую тебе – не думал об этом?

* * *

Первой от Славы пришла телеграмма.

– Пляши, Машка! – встретил их с Егоркой вечером Петрович.

– А можно я? – спросил Егорка.

– Можно и ты, а можете и вместе!

– Петрович, отдай.

– Ты меня глазами этими коровьими не бери – и не такие я видал. Давай, давай!

Петрович помахал телеграммой, и Маша ловко выхватила ее из его рук.

– Так, значит, вы со стариками, да?

Он что-то еще говорил, но Маша не слушала – сняв шапку, села на подставку для обуви и раскрыла листок.

«Письмо выслал тчк пока дойдет зпт решил телеграммой тчк доехал хорошо зпт люблю зпт скучаю вскл».

Егорка сидел на полу и стягивал бурки. Пальтишко, шапка, шарф и рукавички уже валялись на полу: раздевался Егорка уже сам, но до вешалки не доставал.

– Что там, мама?

– Слава пишет, что доехал хорошо.

– А почему он нам пишет? Мы за него волнуемся?

– Ну… мы же познакомились с ним и… ну… подружились…

– Он папкой моим будет?

– …

– Ну я не против. Он мне понравился.

– И мне, – добавил Петрович, – я тоже за.

– Чтоб он был твоим папкой? – удивился Егорка. – Мама, ну что ты, плачешь, что ли?

А Маша, всплакнув немного на вокзале (думала, что никто не видит), с тех пор держалась. Даже ночью, когда никто не видит и вроде как можно было бы (и хотелось). Но чего реветь-то? Ну не на войну же проводила, правильно? Расстались, подумаешь. Не навсегда же. Вот если бы навсегда, то тогда можно было бы, а так реветь – только беду кликать. И привыкла уже, настроилась, а тут словно голос его услышала и не удержалась.

– Все хорошо, Егорка, – она обняла сына и уткнулась носом ему в шею, – все хорошо, я так просто, устала, сейчас пройдет.

– Одно слово – бабы! – резюмировал Петрович и принялся развешивать Егоркины вещи.

Первое письмо пришло вскоре за телеграммой. И, когда Маша распечатывала конверт, из него на пол выскользнуло фото. Егорка подхватил его и рассматривал, пока мама читала. На переднем плане были двое мужчин – Слава и еще один, незнакомый, оба в белых рубашках с погонами (шестнадцать – сосчитал Егорка все звездочки) стояли, обнявшись, и улыбались в камеру, а сзади, за ними, кто-то дурачился и показывал язык, но был он не в фокусе и видно его было плохо.

– А кто это со Славой? – спросил Егорка маму.

Мама глянула мельком (еще читала письмо):

– Он пишет, что это его друг Миша. Они вместе служат и живут в одной комнате в общежитии – он у него и гостил, когда с нами познакомился. Ты смотри, а они похожи, да?

А и правда можно было подумать, что братья: оба высокие, худощавые, с темными волосами, блестящими глазами, да еще и одинаковая форма – почти и не различить, если не знать одного из них поближе.

В письме Слава писал, что ужасно скучает и как жаль, что у них нет телефона (на следующий день Маша уговорила Петровича, как ветерана, подать заявку на установку, и заявку приняли, но установили нескоро), так хочется голос ее услышать, и кажется, что от этого стало бы легче, а еще он собрал им посылку из своих запасов и на днях вышлет и уже ждет письма от Маши, а его все нет и нет, но он понимает и не торопит, ясно же, что дела, заботы и жизнь вообще, и надо же отдыхать Маше, но все-таки если она напишет – будет просто замечательно, а еще, если это возможно и удобно, может, у нее фото есть, а то он