Брошенцы - Аояма Нанаэ
Я подняла голову. Оба уже отступил и, спрятавшись за дверь, теперь смотрел на меня через узкую щелку.
— Это не в моем вкусе, я никогда бы не выбрал такой цвет. Ужасный оттенок, от одного взгляда мороз по коже. Заберите это.
— Но… — Сказать ему, что сегодня утром я видела во сне этот галстук у него на шее я, конечно, не могла. — Вы уверены, что это не ваше?
— Разумеется, уверен. Раз я сказал, что галстук не мой, значит, он не мой.
Пятясь все дальше за дверь, Оба продолжал неотрывно смотреть на бледно-лиловый галстук, освещенный утренними лучами солнца. Его взгляд был таким, будто он увидел что-то опасное, например бомбу, готовую взорваться от малейшего прикосновения.
Щель в двери становилась все уже, пока лицо Обы окончательно не исчезло из виду.
— Простите, что побеспокоила.
Дверь бесшумно затворилась.
Я посмотрела на галстук, лежавший у меня на ладонях, и снова накинула его на шею. Потом обхватила себя руками, слегка сжав ребра, но скрипящей боли больше не было. Я подняла воротник пиджака, прикрывая галстук, как бы отрезая его от внешнего мира. Мне хотелось оставить отвергнутую вещь наедине с самой собой.
Я посмотрела на небо, ища глазами солнце, и вдруг почувствовала ощутимый удар сзади.
— Извините, пожалуйста!
Голос шел откуда-то сверху. Моя щека стала шершавой и холодной. Я подняла голову в сторону звука и увидела далекое лицо, такое маленькое, словно смотрела в перевернутую подзорную трубу. Я пару раз моргнула — лицо приблизилось, его черты стали различимыми.
Это была та самая девочка, которая несколько минут назад уехала отсюда на велосипеде.
— Я вас сбила.
И тут до меня дошло. Меня сильно толкнули сзади, и я упала на асфальт. Шершавой была не щека, а дорога. Я попыталась приподняться, но тело пронзила резкая боль. Я перевернулась на бок и приподнялась на согнутом локте, приняв позу, больше подходящую для отдыха в гостиной, чем для лежания на асфальте посреди улицы, и только после этого взглянула на девочку.
— Вы в порядке?
Девочка все еще сидела на велосипеде. Из-за того, что я смотрела на нее против солнца, лицо казалось зеленоватым. Я ждала, что девочка протянет руку, но она не шевелилась, словно сама была в шоке. Запястья рук, сжимающих руль, побелели, под кожей проступили тонкие жилки, похожие на стебли.
— Я поговорила с твоим папой… — начала я, глядя на нее снизу.
— Этот галстук… — перебила она. — Когда-то мама подарила его отцу. Я помогала ей выбирать. Я хотела оранжевый, но мама сказала, что этот цвет лучше.
— Вот как… Тогда, может быть, твоя мама его заберет…
— Мамы больше нет, — сказала девочка, слегка отталкиваясь ногой от земли и чуть откатываясь назад. — Ее нет с прошлого года.
Я уперлась ладонями в асфальт, приподнялась и коснулась пальцами узла галстука.
— Этот галстук больше никому не нужен, — сказала девочка. Она так и не слезла с велосипеда. — Маме стал не нужен папа. Поэтому этот галстук ему тоже больше не нужен.
В глубине переулка показался белый фургон. Он подрагивал, словно огромная старательная резинка, натужно преодолевающая силу трения, и неуклюже двигался в нашу сторону. Я отползла к обочине. Девочка тоже отъехала в сторону и стала ждать, когда машина проедет.
Присмотревшись, я поняла, что это машина с фабрики химчистки — фургон, который каждый день приезжал в «Ракушку». Лица водителя я не видела. Интересно, почему он выбрал этот маршрут? Пока я размышляла, машина свернула за угол и исчезла.
— Простите, пожалуйста, что я вас сбила. — Девочка снова оттолкнулась ногой, подъехала ближе и протянула мне руку. Она то и дело бросала на меня быстрые взгляды, но немного искоса, слегка отведя подбородок в сторону, стараясь, чтобы галстук не попадался ей на глаза.
Я ухватилась за ее руку и, чуть покачнувшись, поднялась на ноги.
— Это ты прости, что я к вам пришла.
Она покачала головой и вдруг ожесточенно принялась стряхивать пыль с моей спины и бедер. Сначала ее движения были полны решимости, хлопки звучали глухо и ритмично, но постепенно становились слабее и беспорядочнее. Я оперлась рукой о бетонный забор и покорно ждала, пока закончатся эти хаотичные хлопки. Болели моя спина и ягодицы, но ее ладоням, я чувствовала, тоже было больно. Дыхание мое стало тяжелым. На глазах выступили слезы.
И вдруг все прекратилось.
Когда я обернулась, девочки уже не было, — я успела увидеть, как ее спина, удаляясь от меня на велосипеде, скрылась за дальним углом. Длинные ноги ловко крутили педали, а рубашка вздулась на ветру белым пузырем, словно кокон какого-то неизвестного науке насекомого, которое вот-вот выпростается наружу, расправит крылья и взлетит.
Я прислонилась к бетонному забору, стараясь восстановить дыхание. Что ж, мне здорово досталось. Но, что удивительно, я бы не назвала чувство, которое сейчас испытывала, неприятным. Наоборот, мне даже хотелось улыбнуться. Я покрепче затянула узел галстука — того самого, что хранил память об исчезнувшей матери этой девочки-подростка. Одернула сбившиеся набок пиджак и юбку, поправила сползший на бедра шарф. А вдруг ее отец сейчас снова выйдет на крыльцо? Но внутри дома-карандаша было тихо.
Я снова двинулась в путь.
Бледно-лиловый галстук никак не реагировал. Ранило ли его то, что он был отвергнут своим владельцем? Похоже, теперь у него не осталось другого пристанища, кроме как у меня на шее. Спина и бедра все еще ныли после пережитого падения. Но, может, это не только моя боль? Может, и галстуку тоже больно?.. Он едва заметно раскачивался прямо по центру моего тела, в такт моим шагам. Но ведь в этом и заключена истинная природа галстука. Он обретает свою подлинную сущность, только когда висит на чьей-то шее. И если вдруг по всей стране галстуки, устав от обид и разочарований, попрячутся в щели и промежутки между подкладками пиджаков и воротничками рубашек, грудь каждого, кто носит костюм или форму, уродливо вздуется, превратившись в топографию нелепых складок.
На ходу я размышляла, куда направиться. Можно было развернуться и пойти домой той же дорогой, что я пришла сюда. Но день только начинался. Я, как и собиралась, бесцельно брела себе куда-то и как-то незаметно снова оказалась в районе автострады. На мне было несколько слоев одежды, тем не менее по икрам то и дело пробегал неприятный озноб. Будто порывистый ветер специально дул по ногам, а точнее говоря, задувал под юбку. Будто гнал меня, торопя и подталкивая. Я попыталась остановиться, но порыв ветра ударил меня в спину, и я едва не
