Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
Галим промолчал, и вид у него был задумчивый.
На другое утро после чая с перемячами у мударриса, после обильного, вкусного обеда в доме человека из махалли, куда они были приглашены вместе с хазратом и получили по двадцать копеек подношения, Галим заявил очень серьёзно, словно делал самое важное признание всей своей жизни:
– Я, братцы, остаюсь!
Сафа пытался отговорить его, припугнул проклятием хазрата, но всё это не имело ни малейшего воздействия. Его пример оказался заразительным: Халим тоже заколебался. Плохо ли быть хальфой в казанском медресе, угощаться в богатых домах, получать деньги за чтение на поминках Корана, за гадание? – всё это казалось в сорок раз привлекательней, чем прозябание в захолустном медресе. Смущало одно: Халим почему-то не верил в большую учёность мударриса. И потом, никому не известное медресе только начинало своё существование.
Так в сомнениях и колебаниях прошёл остаток дня. Целый час Халим собирал в голове доводы «за» отъезд, а весь следующий час был полон соображений «против» такого решения. Мысль о недоступности благословения хазрата висела на нём, словно тяжкие цепи. Халим прочёл на ночь молитву «истихара», чтобы во сне увидеть решение столь трудного вопроса. Он долго ворочался – уснуть не удавалось. Измученный бессонницей, он встал и вышел во двор, нарушив тем самым молитву. Забылся только под утро. Снились отец, мать и под конец – разгневанный хазрат. Пробудившись, он пересказал сон товарищам, и Галим неожиданно переменил своё решение. Выяснилось, что он тоже ужасно боится гнева хазрата, мысль о проклятии гнетёт его. Утром, чуть свет, не простившись с мударрисом и муэдзином, шакирды запрягли лошадь и пустились в обратный путь. Они спешили так, словно бежали от пожара. Казань, такая живая и соблазнительная, притягивала к себе, кружила головы и подталкивала к гибели, поскольку проклятие хазрата было для них равносильно смерти. Они очень долго избегали смотреть назад, боясь увидеть муэдзина. Наконец, добравшись до небольшого живописного ручья, тихо журчавшего близ дороги, свершили утренний намаз. Взгляды их с сожалением прощались с высокими башнями Казани, со сверкающей вдали на солнце водной гладью реки, ещё свежи были в памяти шумное бурление улиц, Сенная площадь с её суетной толпой, так напоминавшей муравейник. Казалось, город манил их к себе, хотел заключить в свой чудесный казан, чтобы, поварившись в нём, они стали истинными казанцами. Грустно было на душе, хотелось вернуться, но страшная кара, нависшая над ними, оказалась сильнее очарования городом.
Показался аул. Похоже было, что дома его, как пуговицы чёток, нанизаны на длинную нить. А вот и крупная пуговица, которая в чётках называется «бисмиллой», – это минарет мечети, а рядом на некотором отдалении, как и положено, выстроились удлинённые дома медресе, которые, казалось, манили шакирдов к себе.
27
Дорога шла под уклон, и лошадь прибавила шагу. Остановились перед большим домом муллы. Шакирды собирались провести здесь только ночь. Лошадь была взята на неделю, а приятели ездят на ней уже больше двух недель. Надо было спешить. Они с тревогой заметили, что лошадь с каждым днём идёт всё медленней и медленней. Возвращение затягивалось. Теперь шакирды, сменяя друг друга, без передышки погоняли беднягу кнутом, но она постепенно привыкла к этому и сносила побои с полным безразличием. Во встречных аулах она, не обращая внимания на протесты своих мучителей, норовила зайти в любые ворота, надеясь, видно, немного передохнуть. Парни и сами выбились из сил, вспомнили все известные мужикам и шакирдам ругательства, но напрасно. Лошадь от этого резвее не становилась.
Стали гадать, что могло случиться с конягой, которая вначале бежала так ходко. Пытались обвинить её в лени: привыкла, дескать, бездельничать целыми днями, даром переводя корм. Но торчащие рёбра, поджарый живот показывали, что первая мысль была ошибочной. Выходит, пока они сами лакомились у хазратов да мулл, их бедная скотинка держала уразу? Шакирды подумали о её хозяине, бабае-самоварщике, перед которым предстояло держать ответ, и от подобной мысли им стало не по себе.
На другой день пошёл дождь. Лошадь, как ни тужилась, тащить повозку не могла. Шакирды вылезли на дорогу и готовы были идти пешком, но лошадь стала посреди поля, как вкопанная. Пробовали сдвинуть её с места с помощью того же кнута, но она и вовсе легла на землю. Что делать?! Шакирды были напуганы не на шутку: вдруг подохнет? «Как же нам быть?» – ломали они голову, и стали подумывать, не лучше ли будет бросить её и сбежать. Народу на большаке немало. Стыд-то какой: люди видят, как три парня стоят над лежачей лошадью и не знают, что делать. Решено было как-то убрать повозку с дороги. Лошадь распрягли, подняли кое-как, но она сделала несколько шагов и снова легла. Кто-то догадался нарвать травы и дать ей. Лошадь некоторое время принюхивалась к корму, потом взяла губами и начала медленно жевать. Галим прошёлся по жнивью и набрал овсяных колосков. Это угощение лошадь приняла с большей готовностью. Глаза всех троих приятелей были обращены теперь в одну сторону – невдалеке на стерне были сложены в небольшие копешки снопы овса.
– Ну нельзя же так, джигиты, – сказал Галим, – давайте принесём один сноп и скормим ей.
– Нет, – возразил Сафа, – это воровством называется! А что, если овёс неверному кафиру принадлежит? Как в Судный день оправдываться станем?!
Халим признался, что просто боится хозяина. В то же время всем было ясно: не стоять же вечно посреди поля, надо решаться. Когда Галим принёс полснопа и положил перед мордой лошади, возражать никто не стал. Чтобы проезжающие по дороге не видели, чем они кормят скотину, повозку вплотную придвинули к лошади, а сами укрылись под ней. Лошадь управилась с овсом. Халим, оглядевшись по сторонам, пошёл за новой порцией и, чтобы не ходить часто, притащил целый сноп. Лошадь встретила его радостным ржанием и принялась хрумкать овёс уже по-настоящему. Вот она поднялась и отряхнулась. Потом понюхала землю, собираясь, как видно, поваляться. Халим снял с неё хомут и седелку. Лошадь валялась очень долго. Наконец встала и принялась подбирать с овсяного жнивья сухие былинки. Увидев это, Галим принёс ей хорошую охапку соломы. Только теперь, похоже, лошадь почувствовала, что наелась. Временами она поднимала голову и стояла так, отдыхая. Увидев, что лошадь совсем оправилась, шакирды, радуясь, запрягли её и поехали дальше.
Выглянуло солнце и всех обсушило. Перед самым закатом показалась небольшая русская деревенька. В ней они кое-как, каверкая слова, справились, далеко ли отсюда ближайший мусульманский аул. Оказалось, что дорога туда неблизкая. Делать нечего, приходилось ночевать в
