Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки

28

В русской избе шакирдам было очень плохо. Чудилось, будто лавки, стулья – всё здесь вымазано свиным салом. Куда бы ни положить одежду, казалось, всё тотчас пропахнет чуждым духом и при сотворении намаза уже нельзя будет воспользоваться этими вещами.

Русская женщина внесла самовар. Шакирды, брезгливо пристроившиеся на краешках стульев, при виде чайника и чашек, от которых явно несло свиным духом, тут же принялись тщательно мыть их и успокоились лишь после того, как несколько раз обдали кипятком. Хозяйка поставила на стол хлеб и сметану. Еда не вызывала ни малейшего аппетита. Никто не притронулся к ней. Давясь, пили пустой чай. Сметана имела сверху необычный изжелта-розовый цвет. Ни у кого из троих не было сомнения, что она из свиного молока.

– Вы чуете, даже запах у неё другой, – заметил Сафа, – свиньёй так и разит!

Только он сказал это, как остальные сразу же почувствовали запах. Все были очень голодны, но так и не решились съесть кусочек хлеба. Чай плескался в пустых желудках, вызывая урчание. Галим, не в силах дольше терпеть голод, протянул руку за хлебом. Оба его товарища тут же закричали: «Нельзя! Грех!» Галим всё же положил хлеб перед собой и приготовился есть. Сафа ткнул пальцем в блестящую корку и фыркнул:

– Вот же, видно, что свиным жиром помазано.

Галим повертел ломоть в руках и, убедившись, что Сафа прав, стал есть его с нижней стороны. Глядя на Галима, который аппетитно чавкал, поедая хлеб, Халим, помолившись, тоже потянулся к тарелке. Один Сафа держался до конца, убеждённый, что еда, стоящая перед ним, греховна. Галим решил подразнить приятеля:

– Гляди, Сафа, – сказал он, – вот сюда свиного сала много попало – то-то вкусно!

Сафе не понравилось подобное легкомыслие, но он ничего не ответил, попытался даже улыбнуться шутке. Галим чувствовал себя необыкновенным храбрецом, Халим тоже не отставал от него, но отведать сметану всё же так никто и не отважился.

После чая предстояло помыться и свершить намаз. А как это сделать? У русских вода не может быть чистой. Ведь когда в колодец попадает, скажем, мышь, что они делают? Льют туда церковную воду! Как же быть? Применить вместо воды песок, как это делают арабы? Тоже нельзя, ведь не в пустыне же они!

В полной растерянности вышли во двор. Увидев за домом ручей, спустились к нему и сделали всё, что положено. Вернувшись в дом, увидели, что хозяева сидят за столом и ужинают. Всё, что они ели – солёные огурцы, квас в большом жбане, ржаной хлеб, – шакирды в этом не сомневались, приготовлено было из мяса и сала свиньи. Люди ели с аппетитом, и парням от этого стало не по себе. Они удивлялись, как можно пить квас, сделанный из самого грязного животного на свете.

Стали советоваться, как быть с намазом. Угол в избе завешен иконами, и пол застелить нечем. Пока размышляли, один из мужиков встал и вышел. Вернулся он с охапкой соломы, которую разложил на полу.

– Вот тут будете спать, – сказал он.

Хотя солома была русской, и русский человек нёс её своими засаленными свиным жиром руками, шакирды всё же решили, что солома чистая, постелили на неё свои джиляны и свершили намаз. Уснули не сразу, долго шептались, делясь опасениями: не убьют ли их во сне, не уведут ли лошадь – и ещё невесть что лезло им в голову.

Вот по крыше застучал дождь. Шакирды, подумав о том, что завтра их снова ждёт долгий и трудный путь, стали засыпать, прислушиваясь к шуму дождя.

Рано утром, ещё и солнце толком взойти не успело, шакирды благополучно, нисколько не испачкавшись в свином жиру, отбыли из русской деревни. Позавтракали в ближайшем ауле. Хотя лошадь бежала хорошо, перед выездом из аула ей всё же дали немного отдохнуть. Снова зарядил дождь. Шакирды вынуждены были, как вчера, распрячь лошадь посреди дороги и накормить её.

Промокнув до нитки, похожие на мышей, упавших в ведро, бедолаги пешком добрались до какого-то аула и заночевали там. Их город мало-помалу приближался, а лошадь слабела. За последующий день она проходила всё меньше расстояния, чем накануне, и под конец стала осиливать не более двадцати-двадцати пяти вёрст. На измученных шакирдов больно было смотреть.

Наконец вдали показался город. На радостях шакирды погнали конягу скорее. Но она быстро выбилась из сил и отказалась шагать вовсе. На удары кнута не отзывалась. Пришлось снова кормить её.

Солнце опустилось низко, быстро вечерело. Шакирды погоняли лошадь, которая передвигалась с трудом. Город всё же постепенно вырастал перед ними. Лошадь, почуяв приближение дома, чуть-чуть прибавила шагу. Въехали на мостовую, но, к несчастью, встречная телега наехала на них и сорвала верёвку, крепившую оглобли к повозке. Шакирды стояли в растерянности. Халим догадался воспользоваться своей портянкой, с любовью вышитой сёстрами. Добравшись кое-как до середины города, лошадь снова остановилась. Шакирды слезли с повозки. Галим остался за кучера. Коняга тащилась из последних сил, отдыхая на каждом шагу. С грехом пополам дотянули до медресе. Галим дал лошади отдышаться. Не решаясь сесть в повозку, он взял её под уздцы и повёл к хозяину. Бабая дома не оказалось. Галим распряг чуть живую скотинку, привязал её и ушёл.

Встречать странников сбежалось всё медресе. Расспросам не было конца. Вскоре все трое сидели у кипящего самовара. До мельчайших подробностей рассказывали они, где были, что видели и слышали. Шакирдов между тем становилось всё больше, послушать новости примчались со всех домов медресе. Галим весело доложил, как Халим подрался с кышкарцами. Все с одобрением смотрели на Халима: молодец, мол, так им и надо! Халим погрузился было в воспоминания о том, как угощались они у казанского хазрата перемячами, когда кто-то крикнул:

– Хазрат идёт!

Шакирды на ноги вскочить не успели, как в дверях в сопровождении бабая, хозяина лошади, появился хазрат.

– Где эти олухи?! – закричал он сердито.

Взгляд его упал на Сафу, и он, ни слова не говоря, стал лупить его посохом. Халим хотел было потихоньку юркнуть в дверь, но хазрат заметил его и больно огрел палкой по спине. Парню всё же удалось выскочить во двор. Галим, не будь плох, скользнул под пол. Оттуда ему было слышно каждое слово хазрата, в отличие от Халима, который укрылся в комнате для гостей и не слышал ничего.

– Ну и что теперь делать собираешься, олух ты такой?! – вопрошал хазрат.

Сафа молчал, а хозяин лошади жаловался:

– Ведь на одну неделю просили, хазрат,